Босс замедленного действия - Оливия Хейл

Я вздыхаю.

— Да. Но я пытаюсь найти позитив.

— И какой же?

— Мы оттачиваем свои редакторские навыки.

Он не отвечает, что говорит о том, как низко он оценивает мое умение видеть светлую сторону.

Поскольку все наши собственные проекты приостановлены, единственное, что нам остается — проводить исследования и расшифровывать записи для репортеров, у которых нет приставки «младший» в названии должности. Это значит очень мало самостоятельного мышления, но много точной работы.

Я, однако, обнаруживаю, что это меня не беспокоит. Я работаю в передовой газете, которая десятилетиями была на острие репортажей, регулярно бросая вызов властям по всему миру. Могу и потерпеть, занимаясь исследованиями для некоторых журналистов-пулитцеровских лауреатов в моем отделе.

Ближе к полудню на моем телефоне загорается сообщение. Я отворачиваю экран, как только вижу имя.

Картер: Хочешь, расскажу о своих планах на газету? Пообедай со мной в «23 Northbourne», и я расскажу. Не для записи.

Я читаю сообщение три раза. Он серьезно или просто издевается? Это похоже на то, что он мог бы написать до того, как я узнала, что он новый генеральный директор. Фраза «не для записи» заставляет меня думать, что он шутит насчет моей профессии — репортера-расследователя.

Но если он серьезен…

Это была бы настоящая следственная работа. Говорить с кем-то, изучать их сигналы, выуживать информацию. Выманивать у человека со скрытым мотивом больше, чем он планировал рассказать.

Одри: Ты серьезно?

Картер: Абсолютно серьезно. Клянусь твоими любимыми сливками для кофе.

Одри: Я буду. В час?

Картер: Отлично.

Я смотрю на Деклана в его твидовом пиджаке, словно он мог каким-то образом это увидеть. Но он сосредоточен на мониторе, а не на мне.

Место для ланча, которое выбрал Картер, совсем не такое, как я себе представляла. Это даже не ресторан, а место с неоновой вывеской, висящей криво снаружи. Выглядит так, будто вот-вот пойдет под снос. Я захожу внутрь. Пахнет застоявшимся пивом и картошкой фри. Это захудалый бар: стойка занимает половину заведения, а стены увешаны старыми газетами. Они пожелтели от времени.

— Одри, — зовет Картер. Он сидит в кабинке в глубине, перед ним раскрыто меню на виниле. Я сажусь напротив него.

— Это место… интересное.

Он смотрит на меню.

— Да. Нью-Йоркские журналисты посещают его десятилетиями.

— Правда?

— Да. У него захватывающая история, знаешь ли. Тайные встречи и разговоры не для записи, — он оглядывает заведение, линия челюсти резкая под вечерней щетиной. — Скандалы с конгрессменами и сенаторами, утекшая запись секс-видео, мошенничество с переводами. Все это происходило здесь. Об этом месте даже книга есть.

— Есть?

— Да, — говорит он. — Вышла около десяти лет назад. Большой популярности не получила, тема нишевая. Я пришлю тебе экземпляр.

— Хорошо… спасибо. И спасибо, что показал мне это место, — я тереблю край блокнота. — Зачем ты хотел встретиться со мной?

— Я же сказал, — отвечает он. — Хочу рассказать тебе свои настоящие планы на «Globe».

— Без всяких условий? — я открываю блокнот.

Он протягивает руку и кладет свою большую ладонь на обложку, решительно закрывая его.

— Без условий, но это не для записи.

— Тогда зачем мне рассказывать?

Его тяжелый взгляд говорит мне, что я должна уже догадаться. До меня доходит мгновением позже: он все еще хочет, чтобы мы дружили, по какой-то причине.

— Одри, — говорит он тихо. — Выслушай меня, прежде чем судить.

Я отодвигаю блокнот на дальний край стола и кладу ручку сверху. Теперь они вне досягаемости.

— Не для записи, — соглашаюсь я. — Я слушаю.

Он откидывается на спинку дивана в кабинке.

— Ты спросила меня, думал ли я о том, что у всех людей, которых я уволил на днях, была работа. Средства к существованию. Целые карьеры, вершиной которых был «Globe».

— Да, было дело.

— Я думал. Каждый человек, которого я уволил из газеты, был тщательно обдуманным решением. Я тебе обещаю. Но, — он приподнимает бровь. — «Globe» балансирует на лезвии ножа. Некоторые руководители отделов знают, насколько все плохо, но не все.

— На лезвии ножа, — повторяю я. — Это одна из крупнейших газет страны. Даже мира. Хорошая расследовательская журналистика — это основа страны. Свободная и независимая пресса — это четвертая власть, — я понимаю, что мой голос становится страстным, и качаю головой. — Она стоит намного больше, чем просто доллары и центы.

Картер выглядит позабавленным.

— Да, — говорит он. — Свободная пресса — ключевое слово. Но прямо сейчас «Globe» в каждом номере зависит от рекламодателей, чтобы оставаться на плаву.

Я хмурюсь.

— Я заметила много рекламы. Но сейчас так у большинства печатных СМИ.

— Да, потому что все печатные СМИ борются за выживание. Ты не видела цифры, Одри, но если бы увидела… — он качает головой. — Эта газета в неделе, в месяце от краха. Люди больше не читают новости. Они уж точно не открывают местную газету, чтобы посмотреть, какие альбомы оценил музыкальный обозреватель, решая, покупать ли CD. Потому что они их не покупают. Мы должны адаптироваться.

— Увольняя лучших людей?

— Не все были уволены, — поправляет он меня. — Некоторые будут работать как независимые подрядчики. Фил, например, о котором ты так беспокоилась в моем кабинете на прошлой неделе. Он продолжит писать ежемесячные колонки для газеты. Ему не нужно для этого арендовать офис и быть в штате.

— Это отсутствие стабильности, — говорю я.

— Только если сама работа продолжит существовать, — говорит он. В его выражении лица серьезность, он хочет, чтобы я поняла. Чтобы поверила ему. — «Globe» — отличная газета, Одри. Я знаю это, и ты знаешь. Но предстоят тяжелые несколько месяцев, прежде чем это место найдет способ выбраться из того положения, в котором находится.

Я вздыхаю.

— Я не знала, что все настолько плохо.

— Так и есть, — говорит он. — Что еще хуже, мне не нравится, сколько власти у рекламодателей. Это ставит под угрозу те истории, которые может рассказывать твой отдел.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Его слова поражают меня, как гром среди ясного неба. Я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез, хотя время от времени эта тема всплывала на лекциях в школе журналистики.

Если мы действительно в таком отчаянном положении…

— Трудно это принять, вот и все. Что эти радикальные изменения необходимы.

— Я не пытаюсь искромсать газету, — говорит Картер, и в его голосе звучит тихая, страстная нотка, которой я раньше не слышала. — Со временем, надеюсь, остальные тоже это поймут.

— Но люди еще уйдут?

— Либо так, — говорит он. — Либо газета обанкротится.

Я вздыхаю, глядя в меню, но не читая ни строчки. Буквы могли бы быть на другом языке.

— Я хочу