Побочный эффект мести - Елена Валерьева

еще один вдох. — Уходи, Дима, — произносит тихо, но твердо. — Прямо сейчас. И… — сжимает губы. — И больше не приходи. Ни как адвокат, ни как… кто бы ты там себе ни вообразил. Я не хочу быть частью твоей мести. Ни секунды. — Марина… — Уходи, — повторяет. — Пока девочки не проснулись и не увидели, как я в очередной раз остаюсь одна. Я стою еще пару секунд, надеясь, что смогу подобрать какие-то слова. Не нахожу. Берусь за ручку двери. — Я не перестану защищать тебя в суде, — говорю напоследок. — Даже если ты меня ненавидишь. Я доведу дело до конца. — Делай что хочешь, — отзывается она, не поворачиваясь. — Но в мою жизнь ты больше не входишь. Дверь захлопывается за моей спиной как приговор. В коридоре пахнет чужими ужинами и стиральным порошком. Я спускаюсь по лестнице и впервые за много лет чувствую себя тем самым пацаном из общаги, который стоял под дверью Лизы и понимал: все уже решено без него.

Глава 16. Марина

Когда дверь за ним закрылась, я еще несколько секунд стояла, не двигаясь. Казалось, стоит мне пошевелиться — и все рухнет. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна и наконец позволила себе вдохнуть. И взорвалась. Слезы хлынули сами. Беззвучные, яростные. Я сползла на подоконник, обхватила колени руками и дала себе расползтись на части. Я — чья-то месть. Чужая расплата за старую историю. В голове всплывали его слова, обрывки фраз: «шанс уничтожить», «копил материал», «университет», «Лиза». Я представила эту девочку — веселую, светлую, которая погибла в машине Руслана. Представила Диму в общаге, молодого и влюбленного. И поняла: моя жизнь — всего лишь продолжение чужой трагедии. — Мама? — тихий голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я резко вытерла слезы. В дверях стояла Лерка. Волосы растрепаны, глаза сонные и встревоженные. — Ты плачешь? — шепчет она. — Показалось, — выпрямляюсь. — Глаза щиплет от… от моющего средства. Она не верит, я вижу. Но подходит, садится рядом, кладет голову мне на плечо. — Димы не будет? — спрашивает. — Он ушел?

Ком в горле. — Не будет, Лер. — Я глажу ее по волосам. — Дима… очень хороший человек, но… он больше не придет. — Он поссорился с тобой? — настойчиво смотрит она. — Как папа? — Это… сложнее, — выдавливаю. — Взрослые иногда… делают глупости. — Но он же хотел нам помочь, — упрямится Лерка. — Он же… он же как папа, только добрый. В этой фразе что-то ломается окончательно. Добрый папа. Чужой, ненастоящий, но единственный, кто их не пугал. — Мы сами справимся, — говорю, хотя внутри все кричит: «не справимся». — У нас есть ты, Наташка, тетя Ленка, бабушка. Мы… мы семья. Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела на спящих девочек и пыталась собрать внутри себя хоть какое-то подобие опоры. Дима лгал. Долго и умело. Даже если сейчас его чувства ко мне настоящие — начало всего этого было ложью. И я больше не хочу жить в чужих сценариях. Ни в Руслановых, ни в Крыловских. Утром я написала ему короткое сообщение: «Все дальнейшие вопросы по делу через Лену. Лично не общаемся». И тут же удалила его номер, чтобы не видеть, если он ответит. На работе я отбивала покупки почти автоматически. Люди приносили хлеб, молоко, колбасу. Я смотрела на их руки, на их семейные корзины, и думала, как же хрупко это «обычное счастье». Одна неверная встреча — и ты уже не кассир с двумя детьми, а пешка в чьей-то старой игре. Ленка, конечно, выпытала. — Идиот, — резюмировала она про Диму, выслушав мою сбивчивую речь. — Талантливый, красивый, но идиот. Хотя, Марин, — она посмотрела на меня сурово, — ты тоже хороша. Сразу в отбой. Ни поговорить, ни осмыслить. У тебя защитная реакция — всех под одну гребенку.

— Мне хватило одного Руслана, — устало ответила я. — Я не хочу по второму кругу. Не хочу опять узнавать, что меня использовали. — А если он правда… — она пожала плечами. — Если ему правда уже давно плевать на Руслана, а важна только ты? — Пусть разбирается сам с собой, — отрезала я. — Без меня. Я пыталась убедить себя, что так и надо. Что я делаю правильно, защищая себя и детей от нового удара. Но по ночам, когда тишина становилась почти осязаемой, мне мерещился его голос: «Ты сильнее, чем думаешь». И его поцелуй в коридоре, который теперь казался частью какой-то сложной манипуляции. Я запретила себе думать о нем. Запретила — и все равно каждый вечер, закрывая за собой дверь, ловила себя на том, что вслушиваюсь: не скрипнут ли знакомые шаги в подъезде. Но теперь там всегда было пусто.

Глава 17. Марина

Жизнь без Димы оказалась… слишком тихой. Не то чтобы раньше у нас был карнавал — скорее, постоянный цейтнот между судами, школой, работой и Ленькиными эмоциональными сводками. Но была некая ось, вокруг которой все вертелось: встречи в его офисе, сообщения с пометками «срочно», звонки поздно вечером: «Марина, завтра нужно…». Теперь — тишина. Юридическими вопросами стала заниматься Ленка, как я и сказала: она носила мне бумаги, пересылала голосовые от Димы, но я ставила телефон на паузу, лишь мельком отмечая: «надо подписать», «надо прийти», «надо ответить». — Он всё равно ведёт твое дело, — недовольно фыркала Лена. — Ты хотя бы скажи ему «спасибо» за это. — Он адвокат, — отрезала я. — Он делает свою работу. На работе я почти не разговаривала. Коллеги по кассе шептались: то ли мужик ушел, то ли проблемы с детьми, то ли психанула. Я не объясняла. Легче было просто штриховать товарами ленту конвейера. С Русланом мы сталкивались только в суде. Теперь я воспринимала его почти как стихийное бедствие: он приходит, бросает в зал свою отраву, затем уходит, оставляя после себя запах дорогого парфюма и горечь. Без Димы рядом каждое заседание давалось тяжелее: я чувствовала себя голой перед его адвокатами, даже если формально со мной сидел помощник Крылова. — Дим просил передать, — шептал Илья, молодой юрист, протягивая мне схемы. — Это его стратегия, он всё держит под контролем. Он просто… — Илья заминался, — не хочет нарушать ваши личные границы. «Поздно», — горько думала я. Ночами меня накрывали воспоминания. Я вспоминала тот поцелуй в коридоре, его руку на моей щеке, его голос: «ты сильная». И тут же — фразы о Лизе, об университете, о «шанс уничтожить Руслана». В груди поднималась злость: на себя, на него, на всех мужчин, которые видели во мне не человека, а инструмент, удобную точку опоры. Однажды вечером я не выдержала