Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Она чувствует, как её мышцы пульсируют, сжимают его член, и от этого мир перед глазами расплывается в белёсую пелену. Потам облизывает пальцы другой руки и находит ее грудь под халатом, трет ее сосок, зажимает его между пальцев с оттягом. Потап трахает её мелко, быстро, почти судорожно, и она уже не стонет, закусив губу, чтобы не закричать на всю больницу. Слюна течёт из уголка её рта и капает на столешницу, но ей всё равно – она даже не утирает ее.

Он чувствует, как её тело начинает дрожать, как внутренние мышцы сжимаются в предоргазменной судороге, и ускоряется ещё сильнее, переходя почти на вибрацию. Большой палец на клиторе давит чаще, жёстче, и Жанна кончает – резко, громко, с протяжным воем. Сок брызжет на пол, заливает подол ее халата, клитор горячо пульсирует под его пальцем. Потап чувствует, как её влагалище сжимает его член с невероятной силой, и это толкает его за грань – он кончает следом, глубоко, не вынимая, уткнувшись лицом в её затылок и рыча так низко, что, кажется, вибрируют стёкла.

Несколько секунд они стоят неподвижно, тяжело дыша. Потом он выходит, стягивает презерватив, застёгивает ширинку и поправляет халат, даже не взглянув на неё.

– Ты… ты хоть скажешь, – шепчет Жанна, всё ещё стоя в локтевой и пытаясь отдышаться. – Что я у тебя лучшая?

– Меня ещё три бабы ждут в очереди, – отвечает он, разворачивается и идёт к выходу, бросая через плечо: – Не скучай.

Он не видит, как Жанна провожает его взглядом, полным обиды и желания, но он чувствует запах её разочарования – кислый, горький, как пережаренный кофе, – и ему плевать. В коридоре он проходит мимо открытой двери соседней подсобки, где Зина стоит у стеллажа с картриджами для кулера, и краем глаза замечает, как она торопливо убирает руку из-под юбки и краснеет до корней волос. Он чует её запах – влажный, с нотами её же собственного возбуждения, – и понимает, что Зина подглядывала за ними сквозь щель в двери и доводила себя до оргазма, слушая его рычание и стоны Жанны. Потап даже не останавливается, только усмехается и идёт дальше, оставляя Зину в смущении и унижении, от которого она, впрочем, не откажется, потому что завтра она снова будет ждать его в ординаторской с кофе и глупой надеждой в глазах.

В операционной он надевает свежие перчатки, берёт скальпель и делает первый разрез, такой же точный и уверенный, как всегда. Руки не дрожат, пульс ровный, дыхание спокойное. Ассистентка подаёт ему зажим, он клипсует сосуд, отсекает, ушивает, и всё это под тихое пиканье мониторов и равнодушные лица коллег, которые даже не догадываются, где он был и что делал десять минут назад. В перерыве между наложением швов он вдруг вспоминает Алису – её глаза, полные слёз, её руки, дрожащие над тарелкой с ужином, её сказанную новость, которую она так и не успела произнести. Он отгоняет это воспоминание, потому что сейчас не время думать о бабах, которые хотят от него чего-то большего, чем член, – сейчас нужно доделать операцию, спасти очередного пациента, а потом можно будет вернуться в ординаторскую, выпить кофе и, может быть, позвонить Алисе. Или нет. Ещё успеется.

Глава 6. Хрупкое

Он сидит в своём кабинете, расстегнув несколько пуговиц на рубашке – так, что видна волосатая грудь с царапинами, происхождение которых она предпочитает не уточнять, – и пьёт кофе из бумажного стаканчика, когда она входит без стука. Нет сил даже на то, чтобы постучать, руки дрожат, и живот, ещё плоский, но уже хранящий в себе маленькую тайну, почему-то кажется тяжёлым, как камень. Алиса закрывает за собой дверь, и в кабинете пахнет им – лесным, горьковатым, с примесью дорогого табака и антисептика, которым он моет руки. Она вдыхает этот запах, и к горлу подкатывает тошнота, но не от токсикоза, а от предвкушения, от страха, от того, что сейчас всё изменится – или, наоборот, останется по-прежнему, и она снова не услышит того, что хочет услышать.

Потап листает истории болезней, даже не поднимает головы, когда она заходит, только бросает: «Закрой дверь, сквозит». Алиса закрывает, подходит к столу, садится на стул напротив и смотрит на его руки – большие, с длинными пальцами, в которых скальпель никогда не дрожит. Эти руки ласкали её ночью, мяли грудь, входили в неё, а сейчас перебирают бумаги, и ей кажется, что она видит их впервые, такие чужие, такие равнодушные. Она мнет край своей блузки, сглатывает, и слова застревают где-то в горле, потому что она сто раз репетировала этот разговор перед зеркалом, но сейчас все заготовленные фразы рассыпались, как дешёвые бусы.

– Потап, – говорит она, и голос её звучит слишком тихо, почти шёпотом. – Я хотела тебе кое-что сказать.

– Говори, – он поднимает голову, и его серые глаза, спокойные, чуть уставшие после смены, смотрят на неё без особого интереса. – Только быстро, у меня через пятнадцать минут операция.

Алиса чувствует, как внутри неё сворачивается тот самый ком тревоги, который она знает с детства, и ей хочется встать и уйти, не говоря ничего, потому что если он сейчас не обрадуется, если он сейчас усмехнётся или, хуже того, промолчит, она не переживёт этого. Но ребёнок словно подталкивает её изнутри: «Скажи. Скажи сейчас». Она делает глубокий вдох, сжимает руки в кулаки под столом и выдыхает:

– Я беременна. Твоим ребёнком.

На секунду в кабинете повисает тишина, такая плотная, что слышно, как тикают часы на стене, как вентиляция гудит за подвесным потолком, как где-то в коридоре сестра катит каталку с инструментами. Потап откидывается на спинку кресла, смотрит на неё, и на его лице нет ни шока, ни радости, ни удивления – только усталая, ленивая усмешка, которая появляется, когда он слышит что-то несерьёзное, нестоящее его внимания.

– А уверена, что мой? – спрашивает он, и его голос звучит ровно, будто он спросил, который час или не забыла ли она сдать анализы. – Мало ли у тебя кто был.

Он даже усмехается краем губ.

Алиса не улыбается. Она смотрит на него и чувствует, как мир вокруг неё рассыпается на мелкие кусочки, как стены кабинета раздвигаются, а потом сжимаются, не давая дышать. Внутри неё что-то щёлкает, как тумблер, переключающийся из положения «надежда» в