Император драконов. Найти и спасти истинную - Надежда Фатеева

Моя помощница Марина стучит один раз и входит. — Олег Валерьевич, запись с камеры готова, и ответ от музея на наш запрос… Правда, он пока без подписи. Хотите посмотреть? Коротко киваю, жестом выпроваживаю Марину — не люблю, когда мне мешают.

На секунду замираю: воспоминания жгут диким огнём, выворачивают душу, картины из прошлого яркой чередой мелькают знакомыми образами, заставляя погружаться в прошлое и испытывать боль.Беру планшет, не торопясь, перелистываю кадры.

Она. Её шея. Полузнак. Рядом — Артур Белояров, его глаза на весь экран; на секунду зрачок становится вытянутым, в них вспыхивает драконье пламя. Надо же, он вспомнил её, и я уверен, что он за ней пришёл.Глаза Элизы прикрыты только наполовину.

Глаза Артура… В них загорелось пламя, и это пламя привыкло сразу же брать то, что ему нужно.

— Подпись будет через час, — говорю сдержанно. — Отнесите директору музея письмо от фонда. Сделайте это максимально вежливо, так, чтобы Лизе Вересовой стоило поднять глаза — и она тут же увидела наше послание.

— Сделаю, Олег Валерьевич, — ответила Марина и, как хорошо обученный персонал моего фонда, уже собиралась исчезнуть, тихо прикрыв за собой дверь.

— И позовите Данилу, — крикнул я ей уже вслед.

Марина уходит, а я допиваю чай. Чужая любовь всегда будет плохим сторожем большого города. Я это знаю лучше всех: когда‑то золотая нить дрогнула над водой, сестра шагнула ближе — и юное тело полетело вниз, а еще через миг стало холодным. С тех пор слово «спасать» для меня значит немного другое…

Данила заходит, как привык, — порывисто и быстро.

— Ты просил выставить наблюдение, — он кладёт на стол папку. — Белояров с нею не расстаётся. Держится на полшага позади, но если видит нашего человека, тут же встаёт и разворачивается спиной, закрывает её от обзора камеры…

— Ну что ж, Белояров — почти как хорошая собака, — говорю с усмешкой. — Держать дистанцию, пока я не скажу форсировать события.

Он фыркает, но молчит. Привык подчиняться, знает, что, в случае чего, я верну его в то время, где он был заперт в башне, приговорённый к казни.

— Браслет, — напоминаю. — Тепловая метка включена? Сигнал при сильных эмоциях на него поступает?

— Да, но пока пусть будет тихий режим. Без боли, как ты просил.

— Ещё раз повторяю: браслет — это не ошейник. Это ключ к её эмоциональному состоянию. Нам нужно не связать, а переписать её первую память. Она должна ощутить не его, а меня рядом, когда мир качнёт. Вам всё ясно?

— Ясно, Олег Валерьевич.

— И поставь второй круг на Белоярова. Если полезет в лоб — не геройствовать. Пусть немного побесится. Злость — лучший повод для ошибки с его стороны. Я знаю, ему тяжело сдерживать пламя внутреннего дракона, а нам это будет на руку, так что смотрите в оба. Данила кивает, его глаза горят от нетерпения. Я его отпускаю — пусть включится в дело, а потом доложит.

Я открываю ящик стола. На бархате — белые перчатки для зала и тонкая карточка‑приглашение. На обратной стороне пишу от руки: «Элиза, в 15:00 закрытая проверка. Пять минут только для вас. О.Д.»

Не «для вас и сопровождающего». Только для неё. Ей нужно увидеть, что кто‑то в этом городе говорит так, как будто мир давно у него в подчинении.

Марина возвращается, глаза влажные от питерского ветра. Молодец, не стала доверять технике…

— Олег Валерьевич, от музея пришло подтверждение: встреча в полдень. Директор будет лично. И… — она колеблется, — у входа опять журналисты. Новые вопросы о «ночной вспышке». Вы будете с ними говорить?

— Отлично. Пусть ждут. Мы ответим коротко: «Фонд бережёт город», а потом мы заберём «Пепельный клинок», не навсегда, а на время, естественно, — и она, Элиза Вейл… — она придёт в зал ко мне. Оставьте карточку у неё на столе. Марина, сделайте это для меня лично.

— Хорошо, как скажете, Олег Валерьевич.

Я надеваю пальто и белые перчатки. В лифте смотрю на отражение — лицо человека, который привык держать власть в своих руках, закрывать и двери, и открывать их, когда нужно.

В музее пахнет бумагой, воском, краской и старой древесиной.

Директор жмёт руку слишком долго, кажется, будто он проверяет силу. Я не дёргаю — пусть думает, что он в этом музее лидер. Не хочу его разочаровывать, пусть пока насладится тем, что имеет.

— Временная передача клинка на проверку условий, — проговариваю мягко. — Мы берём на себя ответственность. Возвращаем — в том же виде, без единой царапины или иных повреждений.

Он кивает. Бумаги подписываются быстро, если в голосе есть власть. Моя подпись ложится на строку, буквы чёткие, ровные; у меня каллиграфический почерк.

Всё. Маршрут — готов. Машины ждут во дворе, но я не спешу.

— Простите, а где Елизавета Вересова? — спрашиваю с лёгкой грустью в голосе.

— Лиза, она там, в реставрационной. Готовит оттиски для подсвечников, сделанных из старинного серебра…

— Передайте ей это, — протягиваю карточку. — Пятнадцать ноль‑ноль. Закрытый зал. Пять минут без чужих глаз. Она всё поймёт.

Директор уводит взгляд в сторону. Он всё прекрасно понял, но сделал вид, что это не его дело.

В коридоре встречаю фигуру Белоярова. Чёрный костюм, тихая, но уверенная походка. Запах кедра и жар, идущий от кожи, взгляд пронизывающий, сменяющийся насмешкой.

Он останавливается на полшага — чувствует, а может и помнит, что мы с ним заклятые враги. Вежливый зверь.

— Олег Дамарисов, — говорю, будто здороваюсь, но руку не протягиваю. — Как удачно. Напомню и вам: вы же — служба безопасности, — в три у нас показ для прессы. Город должен увидеть, что в музее всё в порядке.

— Город увидит то, что является правдой, — отвечает он. Голос бархатный, но слова напоминают острые осколки, летящие, как дротики, в мою грудь. Интересно, он это тоже не забыл?

— Правда в том, что ваша… подопечная сильно устала. Ей нужна тишина и уверенная мужская рука, которая её поддержит. Лиза не любит контроль, вы же, надеюсь, знаете?

— Ты дашь повод для новых браслетов? — щурится он, и пламя в его зрачках плещется жарким огнём, готовым вырваться наружу. — Но руки у тебя вряд ли чистые — они поэтому в перчатках?

Я улыбаюсь. Так уже было несколько веков назад: двое мужчин,