Ритуал Старлинга - Девни Перри

и замкнутой. Как и в те первые дни после нападения на Эллдер, вместо того чтобы подоткнуть ей одеяло и пожелать спокойной ночи, я оставалась с ней, пока она засыпала.

Нам обеим хотелось обнимашек.

Рэнсом стоял у окна в номере, глядя на залитые дождем огни города.

— Я продолжаю надеяться, что увижу корабль Завьера и Кэтлин в заливе.

— Скоро. — Я подошла к нему у зеркала, взяла его под руку и прижала к груди.

Завьер и Кэтлин могут прибыть сюда в любой день, в зависимости от того, как они переплывут Крисент. Я надеялась, что дождь не замедлит их передвижения и, что их корабль выдержит любой шторм.

И я надеялась, что этот корабль будет готов к обратному рейсу.

Нам всем нужно было возвращаться домой. Я только хотела, чтобы мы могли дать Алор больше времени.

— Я провел слишком много лет в дикой местности Туры. — Рэнсом осунулся. — Слишком много времени бродил на свободе. Эти стены напоминают клетку. И в этом замке так много людей.

Замок всегда был оживленным центром бизнеса и политики в Росло. Но в последнее время здесь, казалось, было больше людей, чем обычно. В залах и фойе толпилось больше солдат и знати.

Возможно, в замок людей привлекала миграция. Может быть, из-за погоды люди вынуждены были прятаться по домам. Может быть, здесь всегда было так много посетителей, а я просто не замечала этого до сих пор.

После лета, проведенного в бескрайних просторах Туры, когда я влюбилась в королевство и его принца, я тоже чувствовала себя запертой в клетке.

— А разве Аллесария не в этой стороне?

— Нет. Она… — Либо он не мог подобрать нужных слов, либо клятва на крови, которую он дал, чтобы сохранить тайну Аллесарии, не позволяла ему говорить больше. — Ты увидишь. Когда-нибудь. Когда будет безопасно.

Будет ли это когда-нибудь безопасно? Казалось, что мир рушится у нас над головами, а безопасность — не более чем иллюзия.

— Я теряю контроль, — прошептал он.

— Знаю.

— Я бы убил твою сестру сегодня. Если бы она причинила тебе боль, я бы свернул ей шею. Точно так же, как сломал руку тому охраннику в конюшне. — Он опустил голову. — Я не такой человек.

— Это Лисса.

— Что произойдет, если у меня не хватит сил бороться с ней?

— Мы найдем лекарство.

— Что, если мы этого не сделаем?

— Что, если мы это сделаем? — Я скользнула рукой по его руке и переплела наши пальцы. — Алор уже добилась большого прогресса. Я пока не собираюсь сдаваться.

— Мама была бы в восторге от Алор. Она бы вошла в ту мастерскую и никогда не ушла. — Он прижал свободную руку к сердцу. — Я так по ней скучаю, что мне трудно дышать.

Я не была уверена, что сказать, поэтому прижалась к нему, ожидая, когда горе, которое он хоронил неделями, всплывет на поверхность.

— Когда я был маленьким, она настояла на том, чтобы стричь меня самой, — сказал он. — Если мне снился кошмар, она забиралась ко мне в постель, и мы прятались под одеялом, чтобы она могла петь мне песню. Она была ужасной певицей. Когда мне было четырнадцать, она научила меня танцевать вальс, чтобы я мог произвести впечатление на девушку на приеме. Яблоки были ее любимым фруктом. Она боялась змей. От лилий она чихала.

Слова так и сыпались с его губ, когда он рассказывал мне историю за историей о своей матери. Как будто он использовал хорошие воспоминания, чтобы стереть грустные.

Закончив, он прочистил горло и заморгал слишком быстро.

— Если со мной что-то случится, обещай, что убедишься, что Эви знает о нашей матери?

— Обещаю.

Боги, как же я это ненавидела. Рэнсом говорил так, словно был уже на полпути к смерти. Богам придется сразиться со мной за него. Я еще не закончила со своим Стражем.

— Я люблю тебя.

Он поцеловал меня в волосы.

— Не забывай.

Совсем не то, что я надеялась от него услышать.

Верила ли я, что он любит меня? Да. Он сказал своему отцу, что я — его жизнь.

И все же я жаждала услышать эти слова. Услышать их его глубоким голосом.

Его серебристые глаза изучали мои. Должно быть, он заметил мое разочарование, потому что наморщил лоб.

— Что?

— Ничего. — Я приподнялась на цыпочки, притягивая его к себе, чтобы поцеловать в уголок рта. — Отведи меня в постель.

— Да, моя королева. — Он подхватил меня на руки, держа так, словно я была драгоценностью, и отнес в нашу комнату.

— Закрой глаза, — сказал он, опуская меня на пол.

Я повиновалась, мой пульс участился, когда его жар исчез. Секунды текли одна за другой, пока я стояла в ожидании. Прислушиваясь к любому звуку, кроме моего сердцебиения и хриплого дыхания. Между ног расцвела пульсация, жаждущая его прикосновений.

— Почему ты такая идеальная? — его голос был ближе, чем я ожидала, и звучал совсем рядом с моим ухом.

Руки Рэнсома легли мне на шею, прошлись по плечам и вниз по ребрам. Он погладил мою грудь, обхватил талию и помассировал бедра. Он был везде одновременно, как будто забыл форму моего тела и заново изучал его изгибы.

Я таяла от его прикосновений, растворяясь в темноте.

Его ладони обхватили мою попку, притягивая меня ближе, прижимая к своему твердому телу. Он обхватил рукой мое колено и потянул его вверх, пока мой ноющий центр не прижался к его возбужденному члену.

Мои губы искали его губы, но он просто прижимал меня к себе, позволяя мне почувствовать, как он становится все толще и тверже, как его член прижимается ко мне.

— Почувствуй, как сильно я хочу тебя.

— Да, — выдохнула я.

— Только тебя, Десс. Только тебя. — Его губы прижались к моим. Он проглотил мой стон, когда его язык проник глубоко, переплетаясь с моим, наши зубы ударились друг об друга.

Это был безрассудный, неистовый поцелуй. Влажный и безжалостный.

Я прижалась к нему, когда он придвинул свои бедра ближе, но из-за этой проклятой одежды между нами этого было недостаточно. Мои пальцы зарылись в его волосы, теребя пряди.

Рука сомкнулась на моей груди, сжимая и впиваясь в мою плоть. Его большой палец перекатывал мой сосок через тунику.

Желание, текущее по моим венам, скапливающееся в центре моего существа, граничило с отчаянием и болью. Я крепче сжала его волосы, пытаясь придвинуться ближе, желая большего трения.

Рэнсом оторвался от меня, тяжело дыша, и, сжав в кулаке подол моей туники, стянул ее и тонкую майку через голову. Они растеклись лужицей по полу,