Клятва дьявола - М. Джеймс

С другой стороны, она злится и хочет отомстить, чтобы доказать, что она не жертва.

— Если ты это сделаешь, — тихо говорю я, — пути назад не будет. Ты станешь частью этого мира, а не просто наблюдателем. На твоих руках будет кровь, в прямом и переносном смысле. Ты станешь моей так, что это уже нельзя будет исправить.

Она с трудом сглатывает.

— А если нет?

— Тогда я сделаю это сам. Я всегда буду защищать тебя, Мара. Но ты сама сказала, что хочешь быть рядом со мной, а не запертой за моей спиной. Вот что значит быть равной в моём мире.

Она медленно вздыхает.

— Ты не подумаешь обо мне плохо, если я не стану этого делать?

Я качаю головой.

— Я всегда буду защищать тебя, котёнок. Я убью любого, кого придётся, чтобы ты была в безопасности. Я не дам тебе запачкать руки, если ты этого хочешь. Ты спрашивала, какой у тебя выбор. Я предлагаю тебе один из вариантов.

Мара медленно подходит к Сергею и встаёт перед ним. Она приседает, затем опускается на колени перед его лицом, её взгляд встречается с моим. И она протягивает руку, накрывая мою ладонь на рукояти ножа.

— Это требует больше усилий, чем ты думаешь, — тихо говорю я. — Когда ты будешь готова.

Как будто Сергей уже мёртв. Как будто этот момент касается только её и меня, и ничего больше. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу страх, гнев и... облегчение. Как будто она ждала разрешения стать той, кем всегда хотела быть.

Моя рука сжимает нож под её рукой, а её рука сжимает мою.

Сергей сопротивляется, понимая, что сейчас произойдёт, но я упираюсь коленом ему в спину, и он не может пошевелиться.

— Вот так, — шепчу я Маре на ухо, наклоняюсь к ней, и прижимаю нож к его шее. — Быстро и глубоко. Не медли.

— Илья, пожалуйста... — задыхается Сергей, но я нажимаю сильнее, обрывая его слова.

— Он не может умолять, — говорю я Маре. — Он не позволил тебе умолять. Он не позволил моим людям умолять. Он не получит пощады.

Дыхание Мары участилось, её тело прижалось к моему. Я чувствую, как бьётся её сердце, быстро и сильно, и знаю, что она напугана. Но она не отстраняется.

— Вместе, — говорю я. — Сейчас.

— Да пошёл ты! — Рычит Сергей, и мы двигаемся вместе, держась за нож, и лезвие скользит по его горлу. Брызжет горячая тёмная кровь, Сергей хрипит, а я наклоняюсь вперёд и прижимаюсь губами к губам Мары, пока жизнь вытекает из его тела.

Мара ахает, и я притягиваю её к себе, сплетаясь с ней языками, вдыхая её запах, а потом отстраняюсь, прижимаюсь лбом к её лбу, и всё моё тело пульсирует от внезапной, неистовой потребности.

— Останься, — шепчу я. — Останься со мной. Доведи до конца.

И она остаётся. Она прижимается ко мне, наши руки всё ещё на ноже, всё ещё в горле Сергея, пока его движения не замедляются, а потом и вовсе не прекращаются. Пока свет не меркнет в его глазах и он не превращается в кусок мяса под нами, в тело, в котором когда-то была искра жизни.

Только тогда я отпускаю её руки.

Она отстраняется, смотрит на меня, а потом на свои ладони, на кровь, которая на них. Кровь Сергея. В каком-то смысле нашу кровь — кровь, которую мы пролили вместе, жизнь, которую мы отняли вместе. Она тяжело дышит, её глаза широко распахнуты, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот сломается, и я зашёл слишком далеко, попросил слишком многого, разрушил все наши шансы.

Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу на её лице не ужас и не сожаление.

А ту же неистовую потребность, которую я чувствую в себе прямо сейчас.

— Казимир, — рявкаю я низким голосом. — Уведи людей. Когда мы с Марой уйдём, вернись и приберись тут. Придумай что-нибудь. Сделай вид, что вломился кто-то другой, оставь следы, будто это был территориальный конфликт, да что угодно. Мне всё равно. Но не возвращайся, пока мы с ней не уйдём отсюда.

Казимир понимающе кивает. Я тянусь к Маре, не дожидаясь, пока стихнут последние шаги, и прижимаюсь к её губам. Моё дыхание учащается, когда я прикусываю её нижнюю губу.

— Моя, — выдыхаю я. — И я твой.

ГЛАВА 30

ИЛЬЯ

Когда её губы прижимаются к моим, её руки сжимают мои плечи, я могу думать только об одном.

— Ты нужна мне. — Слова вырываются грубыми, почти надломленными. — Прямо сейчас, прямо здесь, ты нужна мне.

Я ожидаю, что она запротестует. Скажет, что это неправильно, что мы не должны, что нам нужно уйти. Но вместо этого она кивает, а её руки уже возятся с моим ремнём.

— Да, — выдыхает она. — Да.

Я роняю нож, металл со звоном падает на бетон, и я отодвигаюсь от тела, падаю на бетонный пол, не обращая внимания на растекающуюся кровь, и притягиваю её к себе. Она за считаные секунды расстёгивает мои брюки, и я стягиваю с неё леггинсы, освобождая одну ногу, а она снова садится на меня.

В этом есть какая-то отчаянная, неистовая страсть, которой я никогда раньше не испытывал, даже в самые жаркие моменты с ней. Это что-то новое, как будто мы перешли какую-то черту, как будто я впустил её в свой мир и начал доверять ей, как она и просила.

Я увидел, на что она способна сама по себе. Я видел это и раньше, просто не мог в это поверить. Она способная, сильная, и, думаю, даже без меня она смогла бы выжить в любых условиях.

Она заслуживает того, чтобы кто-то боролся за её право заботиться о себе. Кто-то, кто ради неё забудет о собственных страхах.

Она высвобождает мой напряженный член, и я поднимаю её, крепко сжимая окровавленными руками за бёдра, и одним резким толчком сажаю её на себя, прижимая к своим бёдрам. Она вскрикивает, запрокидывая голову, и я не даю ей себя дразнить. Я позволяю ей доминировать, но намерен трахать её так жёстко, как только смогу.

Это первобытное, необузданное чувство, подпитываемое адреналином, смертью и осознанием того, что мы чуть не потеряли друг друга. В этом нет ничего нежного. Я не могу сейчас быть нежным. Я сжимаю её так сильно,