Голос извне - Саяна Кошкина

обычно сдержанный Эрик — рвались к самосуду. Их ярость была оправдана. Но я настоял на суде — законном, публичном, сокрушительном. Месть в темноте была слишком лёгкой смертью для того, кто посмел поднять руку на то, что принадлежит мне. На то, что было мно й. Я хотел не просто убийства, не просто компенсации. Я хотел уничтожения. Полного, показательного, по всем правилам их же гнилой системы.

И я попросил Саратеша подготовить Юлю к суду.

Разговор состоялся в последний вечер, когда все материалы уже лежали у судьи. Мы стояли в узком, тёмном переулке на окраине Эвиллы, где даже камеры наблюдения мигали раз в десять секунд. Я был в своей обычной одежде. Саратеш скрывался в объёмном, тёмном капюшоне, отчего его лицо почти не было видно.

— Я тебя не понимаю, — голос Сарытеша прозвучал хрипло, без эмоций. Он сделал затяжку из тонкой электронной сигареты, и в воздухе повис сладковатый, приторный запах, маскирующий запах озона, металла и нечистот переулка.

— Что тебе неясно? — спросил, уже зная, что разговор пойдёт не о деле.

— Ты толкаешь меня в руки своей жены, — он выдохнул дым, который тут же растворился в темноте. — Зачем? Не боишься, что она перестанет обращать на тебя внимание? Где конкуренция, Гросс? Где ревность? Где та подлость и грызня, что обычно происходит между мужьями в одном клане?

— Так не у всех, — напомнил.

— У большинства, — его слова были точным ударом в самое больное место. Но я был готов.

— Я хочу, чтобы моя жена была в безопасности, — ответил честно, глядя прямо перед собой в грязную стену. — Всегда. И чтобы у неё было всё, что она захочет. Даже если это не я.

— Просто выгода. Рациональный расчёт. Понимаю, — усмехнулся Саратеш, но в усмешке не было злости. Была усталость.

— И если ты подашь прошение… если она тебе хоть немного нравится… — я намеренно сделал паузу. Сар вздрогнул, и кончик его сигареты ярко вспыхнул в темноте. — … то не будет ни ревности, ни конкуренции в том смысле, как ты это понимаешь. У Юли… у неё большое сердце. И нестандартное мышление. Она добра, Саратеш. И я уверен, что не позволит нам… делить её. Юля найдёт способ сделать так, чтобы мы были союзниками, а не соперниками.

— Ты так уверен в этом, — протянул Сар язвительно, но я слышал подтекст — недоверие не ко мне, а к самому понятию. — Только вот у меня, Гросс, нет шансов. Я калека. Изгой. Максимум, на что я ей нужен, — это для защиты и пополнения её счета. Тебя будут любить. Меня — использовать.

В голосе Саратеша прозвучала такая знакомая, выстраданная горечь, что у меня сжалось сердце. Он говорил не о Юле. Он говорил о своём опыте. О всей своей жизни. О своем клане.

— Юля не такая, — тихо, но твёрдо сказал я.

— Возможно, — он пожал плечами. — Но во мне, увы, нет такой твоей слепой уверенности. И давай без иллюзий. Что потерял ты? Корабль? Команду? Статус? Ты всё это можешь вернуть. А что потеряю я, если решусь на эту… авантюру?

Сар повернулся ко мне, и капюшон слегка съехал, открыв бледное, измученное лицо с горящими в темноте серыми глазами.

— У меня есть лаборатория. Мои патенты. Моя независимость, выстраданная кровью и годами одиночества. Сотни заказов, которые дают мне кредиты и влияние, не требующее преклонения перед Советом или кланами. Поставить всё это на кон ради… возможности? Нет. Я останусь при своём.

— Трус, — вырвалось у меня без злобы, скорее с досадой и разочарованием.

— Нет, — Саратеш покачал головой, и в его взгляде мелькнула та самая давнишняя боль. — Просто не верю. Вот и всё. Если я не был нужен собственной матери, то зачем я буду нужен какой-то землянке? Пусть даже очень… хорошенькой и очаровательной?

Он произнёс последние слова с таким надрывом, что стало ясно — Сар уже проиграл самому себе. Он уже впустил Юлю в свое сердце. И теперь отчаянно пытался защититься от собственных чувств, выстраивая стену из железной логики и прагматизма.

Я замолчал. Если его чувства к Юле недостаточно сильны, чтобы перевесить риск, то такой муж нам не нужен. Ей нужен не кхарец, а мужчина, который будет сражаться за неё не из долга, а по велению сердца.

— Видимо, я ошибся, — прокашлялся, отводя взгляд. Горечь во рту была не от его слов, а от краха одного из моих хитроумных планов по защите будущего. — Тогда просто привези её завтра в суд. Вам обоим нужно будет выступить.

— Я так и не понял, зачем её вообще туда везти, — фыркнул Сар, снова пряча лицо в капюшон. — Там будет полно кхарцев. Её энергополе большое, но стресс, чужие эмоции… Вероятность, что ей станет физически плохо очень велика.

— Беспокоишься за Юлю? — я не удержался, и в голосе прозвучала та самая, не до конца задавленная ревность.

— Нет, — отрезал Саратеш резко, почти зло. Потом выдохнул. — Я привезу её. Не переживай, адмирал. Вернётся к тебе твоя космическая целая и невредимая.

Сар развернулся и растворился в темноте переулка, не попрощавшись. Я остался стоять один, втягивая в лёгкие холодный, промозглый воздух подземного города.

Завтра. Завтра я увижу её. Обниму. Удостоверюсь, что она в полном порядке. И тогда, возможно, ад внутри меня поутихнет.

Ненадолго.

Потому что я знал — битва за её жизнь и наше будущее только начиналась. И самый опасный враг был не снаружи. Он был внутри нас, внутри нашей системы. В наших страхах, ранах и в той любви, которая была одновременно и спасением, и самой большой уязвимостью.

Глава 73

Юлия

Саратеш разбудил меня очень рано. Я открыла глаза и мир обрушился на меня не просто с похмелья, а с похмелья души. Физически было мерзко: сухость во рту, тяжесть в голове, ломота в мышцах от неудобной позы на диване. Но морально было в тысячу раз хуже. Память, ясная и беспощадная, накатила ещё до того, как я полностью пришла в себя.

Я всё помнила. Каждую деталь: темную гостиную, запах ароса, неподвижность Сара под моим поцелуем, его крепкие руки, что держали бережно, лёд в его голосе…

А потом я тихо плакала, чувствуя его присутствие рядом. Глупо надеется, что Саратеш этого не слышал? Какой же позор!

Потом я винила себя. Наивная, глупая дура! Решила, раз все местные мужчины помешаны на женщинах, то и Саратеш, такой раненый и одинокий, клюнет на банальное внимание.

Идиотка! — шипел внутренний голос, и это слово отдавалось болью в