Голос извне - Саяна Кошкина

— Прости, Иль, прости, — зашептала я, хватая его крепче, словно боялась, что он вот-вот оттолкнёт неверную, запутавшуюся женушку.

— Всё в порядке, — мой адмирал прошептал мне прямо в ухо, и его губы коснулись мочки. — Но нам нужно идти. Заседание уже началось.

Ильхом аккуратно вытер мне лицо большим пальцем, взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. В его взгляде была нежность и решимость. Он кинул последний, быстрый взгляд на темный силуэт флая Саратеша, стоящий в глубине ангара, и мягко развернул меня.

— Что будет на суде? — спросила я, пока мы шли по узкому, тускло освещённому коридору. Мой голос всё ещё дрожал и был сиплым после слез.

— Просто доверься мне и кивай, хорошо? — Иль сказал это с лёгкой, почти хитрой улыбкой. Его глаза горели не яростью, а… предвкушением. Каким-то опасным, захватывающим дух предвкушением. — Мы устроим сегодня маленькую революцию. И я не уверен, что ты сможешь продержаться весь суд, это затянется. Не хочу, чтобы ты пострадала из-за энергообмена.

Его тон заставил меня на мгновение забыть о боли. Я слабо улыбнулась.

— А как же я? Я же жена и должна всё знать и быть главной! — попыталась подтрунивать я, чувствуя, как по привычке цепляюсь за нашу старую игру. — Я хочу остаться на весь суд! Разве ты не кхарец?

— Увы, от кхарца во мне осталась одна оболочка, космическая, — он хитро прищурился, и в его улыбке появилось что-то коварное, почти озорное. — Моя жена-землянка, видимо, покусала меня. Сегодня решаю я. Ты подчиняешься. Киваешь и сидишь в тени. И как почувствуешь себя плохо, скажи. Поняла?

— Хочешь устроить спектакль? — выгнула я бровь, чувствуя, как по телу разливается знакомое, почти забытое за эти недели тепло — тепло его уверенности.

— Хочу выбить нам больше свободы, Юля, — ответил Гросс серьёзно, и в его глазах не было и тени шутки.

Мы подошли к высокой, резной двери из тёмного дерева. Ильхом остановился, взял мою руку и осторожно надел на запястье комм. Ремешок защёлкнулся с тихим, но звучным щелчком. Устройство ожило, на его поверхности пробежали голубые огоньки. Я снова была «жива». Легальна.

Перед тем как толкнуть дверь, я потянула мужа за руку. Он обернулся.

— Я люблю тебя, — выдохнула с облегчением. Это была правда. Самая главная правда, перекрывающая всю боль, весь стыд, всю путаницу. Я любила Ильхома Гросса. Это спасёт. Это должно спасти меня от боли и мимолетного увлечения Саратешом.

Лицо Ильхома смягчилось. Он наклонился, быстро и влажно поцеловал меня в губы.

— Люблю, — прошептал он мне в губы. Потом сжал мою ладонь в своей так крепко, что косточки захрустели. — Идём. Пора на бой.

Гросс распахнул дверь. На нас обрушился шум — сотни голосов, гул, вспышки. Я увидела переполненный зал, полный чужих, любопытных лиц. И где-то там, среди них, должен был быть и он — Саратеш.

Глава 74

Юлия

— Она жива! Эта земная тварь жива! — на трибуне напротив стоял Фолеб Боргес. Его некогда безупречный вид сильно изменился. Лицо землистое, под глазами чёрные, провалившиеся тени, на скуле цвел сине-багровый синяк. Дорогая одежда висела на нём мятым мешком. Он выглядел не как наследник могущественного клана, а как загнанный в угол зверь. Рядом с ним суетился, по-видимому, адвокат — статный кхарец с каменным лицом, но даже он не мог скрыть нервного подрагивания пальцев на панели своего комма.

Я оторвала взгляд от обвиняемого и осмотрела зал. Это было большое круглое пространство из темного камня. Высокий купол уходил в темноту, его поддерживали массивные колонны, испещрённые выцветшими барельефами. Четыре трибуны из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на морёный дуб, были расставлены в разных частях, образуя крест. Искусственное освещение лилось холодными, резкими лучами из скрытых ниш, отбрасывая длинные, искажённые тени и делая лица похожими на маски.

Три трибуны были заняты: наша, где должны были сидеть я и Гросс; та, где метался Боргес; и главная — возвышающаяся, где восседал седой кхарец в строгом бордовом кителе с серебряными застёжками и нашивками в виде шестеренок. Судья? Смотритель?

— Я ни в чём не виновен! Это провокация! — голос Боргеса срывался на визг. Ужас, холодный и липкий, пополз по моей спине. Вот он — наглядный пример того, о чём я твердила, когда не могла выбрать мужей по анкетам. На бумаге можно написать что угодно: «перспективный наследник», «образование в лучших академиях», «покровитель искусств». А за красивой обёрткой может скрываться чудовище. Избалованный, уверенный в своей безнаказанности социопат, для которого человеческая жизнь — досадная помеха на пути к желаемому «активу».

Ильхом провёл меня к нашей трибуне и усадил на жёсткий деревянный стул. Я кожей, каждой порой ощущала тяжесть сотен взглядов, впившихся в меня со всех сторон — с галёрки, заполненной до отказа, из-за колонн, из теней. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, враждебные, жалостливые. Я чувствовала себя не свидетельницей, а экспонатом на всеобщем обозрении.

Скорее бы это закончилось! Скорее в темноту, в тишину, куда угодно, только не сюда!

— Господин Гросс, — голос судьи прозвучал в наступившей тишине низко, раскатисто. — Ваша супруга, госпожа Юлия Соколова, как выяснилось, жива и, слава Богине, невредима. Вопрос к вам: знали ли вы об этом с самого начала? И если да, то каковы были мотивы сокрытия данного факта от Службы Безопасности и Суда Империи?

В его тоне не было ни капли обвинения. Только холодная, кристальная логика, требовавшая столь же кристального ответа.

Ильхом встал, его плечи расправились, осанка стала выправкой адмирала, представляющего доклад перед высшим командованием. Он слегка склонил голову в знак уважения к суду, его рука нашла мою и крепко сжала.

— Господин судья, — голос мужа, обычно низкий и немного хриплый, прозвучал на удивление чётко и громко, заполнив пространство зала. — Признать, что твоя жена мертва, когда в душе теплится искра надежды, — это пытка. Я видел обломки её флая. Я читал заключение экспертов. Вероятность выживания была равна нулю. Я… поверил в её смерть. И в тот момент во мне умерло всё, кроме двух вещей: памяти о ней и жажды мести.

Мой адмирал сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Зал замер.

— Но даже сквозь эту тьму до меня дошла информация. Анонимная. Что есть свидетель. Что есть шанс. Я поступил так, как поступил бы любой командир, чей самый ценный актив находится под угрозой: я создал операцию прикрытия. «Смерть» моей жены была её единственной броней. Пока все, включая тех, кто