Старсайд - Алекс Астер

— Ненавидишь меня? — требует он ответа, выплевывая слова.

— Да, — отвечаю я, становясь в стойку. В ту самую, которую он помог мне довести до совершенства.

— Докажи.

Затем его меч устремляется к моей шее.

Я вскидываю свой, блокируя удар. Сила столкновения такова, что я едва не выпускаю оружие, но удерживаю его. Я кружусь, затем атакую, обрушивая сталь на сталь снова и снова, вкладывая всю свою обиду, печаль и ярость в каждое движение. Несколько мгновений он просто принимает удары.

Затем он начинает отвечать — удар на удар, всё жестче, заставляя меня отступать с каждым столкновением. Мои челюсти сжимаются, а его выпады становятся всё грубее.

Наш металл сталкивается, и я чувствую этот скрежет зубами, он звенит в моей крови, отдается в позвоночнике.

Рейкер не использует и малой доли своей легендарной силы, но этого всё равно почти достаточно, чтобы поставить меня на колени.

Мое тело содрогается от очередного удара. Потные руки едва удерживают рукоять. Воздух с шумом вырывается из моих легких под его натиском.

Он наверняка видит, что я вот-вот рухну под тяжестью его силы, но это не заставляет его отступить, нет. Это приводит его в ярость.

Он беспощадно заносит клинок, рыча, когда я оступаюсь, будто это испытание, которое я проваливаю, будто он хочет, чтобы я дала отпор. Я пытаюсь. Я стону, отвечая ему тем же сопротивлением, что он оказывает мне, и он не сдерживается. Он давит на мой металл до тех пор, пока я не становлюсь уверена, что он сломается. Пока всё мое тело не начинает дрожать. Он — просто стена металла, наступающая на меня.

К черту. Его.

— Я ненавижу тебя, — выплевываю я ему в лицо; мои кости стонут под его давлением, наши мечи скрещены между нами.

— Ненавидь. Меня. — Он давит на мой клинок. — Сильнее, — рычит он.

Затем он отводит меч и с такой силой обрушивает его на мой, что я ударяюсь спиной о скалу. Всхлип срывается с моих губ.

Наши клинки снова встречаются, и на этот раз он не отступает, давя сверху, лезвие скользит по лезвию, сантиметр за сантиметром опускаясь ко мне; сталь скрежещет, его лицо в маске всё ближе и ближе. Когда нас разделяет лишь вдох, он делает резкий выпад, пытаясь заставить меня сдаться. И я почти сдаюсь.

Но тут я оскаливаю зубы и толкаю его в ответ со всей яростью, на которую способна; мои чувства обострены этим звуком — звуком двух клинков из одного и того же металла, ни один из которых не желает уступать. Мне удается устоять.

Но он сильнее. И его меч всё ближе к моему горлу.

Он так близко, что я вижу эти стальные серые глаза под маской. Твердые и бессердечные. Я смотрю на него всем своим существом, каждым осколком моей ненависти, оттачиваемой долгие годы; каждое непростительное злодеяние, совершенное им, эхом отдается в моем мозгу. Я владею этой ненавистью, как вторым клинком.

И, должно быть, я так же упряма, как и мой меч, потому что я не бросаю оружие и не признаю поражения, даже когда мои руки дрожат, даже когда пот градом катится по лбу, даже когда каждая мышца горит от того, что он давит всё сильнее. Сильнее.

Нет. Я плюю ему в лицо, и хотя слюна попадает на маску, его глаза вспыхивают яростью.

Он отстраняется, чтобы нанести последний удар, и снова — у меня, должно быть, и правда чертово желание сдохнуть. Потому что вместо того, чтобы попытаться ударить его своим клинком, я швыряю оружие на землю.

И бросаюсь на него с такой силой, что мне действительно удается сбить его с ног.

Воздух с шумом вырывается из его легких, когда он тяжело падает, а я оказываюсь верхом на его доспехах. Он мог бы пронзить мое сердце своим лезвием в ту же секунду, но мне плевать. Я хочу оставить на нем след. Я хочу разорвать его броню в клочья, я хочу заставить его истекать кровью, я хочу, чтобы он почувствовал хоть крупицу той боли и утраты, что чувствую я.

Я яростно замахиваюсь, колотя кулаками по его груди, по маске, скребу и царапаю, даже не зная, достаю ли до кожи.

Он позволяет мне это.

— Они мертвы! — кричу я, и всё, что я делаю, — это причиняю боль самой себе, сбивая костяшки пальцев в кровь, но я не могу остановиться. Я больше не чувствую ни рук, ни ладоней, только эту растущую дыру отчаяния в груди, и я… я больше не могу. Не могу держать это в себе. Этого слишком много.

Весь свет, что я нашла в этом путешествии, был разбит и погашен, точь-в-точь как та сфера. Как будто я снова проснулась в куче пепла. Я вижу вспышки этого видения сейчас, они сливаются с кровью повсюду вокруг нас.

Только не снова. Только не снова.

Я дышу так тяжело, но не могу вдохнуть полной грудью, и я почти ничего не вижу — слезы застилают всё, но я продолжаю бить, продолжаю неистовствовать, пока, наконец, он не протягивает руку, не перехватывает обе мои окровавленные ладони своей и не произносит: «Довольно».

И в тот же миг силы покидают меня, и я без сил прижимаюсь к нему. А потом я рыдаю, уткнувшись в его шею, дрожа всем телом на его доспехах, и он не шевелится. Он остается совершенно неподвижен, пока, наконец, не поднимается вместе со мной, всё еще сидящей на нем, не заставляет меня забрать мой меч и не уносит меня прочь из этого проклятого леса.

Прочь от этой кровавой бойни.

ГЛАВА 32

Я не знаю, как долго Рейкер нес меня; я осознала это, только когда наконец оторвала голову от его шеи и увидела, как солнечный свет заливает лес прямо над нами.

Мое тело было плотно прижато к его груди.

Путь нам преградило переплетение лиан; он переместил мой вес на одну руку, другой выхватил меч, изрубил заросли в щепки и снова убрал его в ножны. Одно плавное движение. Затем он снова обхватил меня обеими руками.

— Рейкер, — позвала я, но он даже не повел головой. Он был настороже и собран — так же, как, должно быть, всегда на поле боя, сражаясь с бесчисленными мятежниками.

— Арис, — произнес он, и голос его прозвучал как скрежет камней.

Я сглотнула. Я всё еще ненавидела его. Ненавидела за то, что он даже не попытался спасти тех людей.