Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Это по какому же поводу? – Дэвид шагнул к лестнице, придерживал ее, пока Джона спускался.

– Тренер по крав-мага отправляет меня на региональный турнир.

Дэвид не вникал в подробности внешкольных занятий внука. Впечатление складывалось, что парню они на пользу – и для здоровья хорошо, и от глупостей отвлекают.

– Региональный, говоришь? Значит, серьезное мероприятие.

– Ну да, типа. – Джона сверкнул на деда глазами, живо отвел взгляд и не без труда подавил улыбку. – Я финалист. По результатам турнира в Иллинойсе. Буду соревноваться с ребятами, которые… которые не слабаки.

– Потому что ты сам силен, так, Джона?

Парень пожал плечами.

– Просто фантастика, сынок.

– Турнир еще не сейчас. Через два месяца, в апреле. Так вы подпишете?

– Конечно. В смысле, я согласен, но надо еще спросить Мэрилин. И, наверно, Вайолет? Да, пожалуй. Думаю, проблем не возникнет. А членам семьи разрешается присутствовать?

Плечо занемело, но Дэвид отмахнулся от этого симптома, протянул руку за пилой. Теперь Джона держал для него лестницу.

– Не знаю. Наверно, да.

Дэвид забрался на сук, не допиленный Джоной, сел, прислонился к стволу. Он запыхался, пока лез по лестнице, и отдышаться все никак не получалось.

– Спроси у тренера. Потому что я бы поглядел, что это за крав-мага такая.

– Вы хотите поехать на турнир?

Дэвид включил бензопилу на максимум оборотов. Глянул вниз – сопоставить недоверчивость в Джонином голосе с выражением его лица. Улыбнулся:

– Конечно, мы с Мэрилин с удовольствием поехали бы. Мэрилин, правда, у нас убежденная противница любых поединков. На турнир как таковой мы ее вряд ли заманим, она просто по городу погуляет. А вот посмотреть, чего ты добился…

К горлу подступила желчь. К щекам прилила кровь. Дэвид все еще хорохорился – вгрызался пилой в древесину, когда почувствовал головокружение. Выключил пилу. Дышать было трудно – легкие полнились паническим ужасом.

– Жарковато нынче.

– На улице пять градусов, не больше, – отозвался снизу Джона.

Дэвид предпринял попытку рассмеяться:

– Вот именно. О том и речь.

Легкие просигнализировали: кислород на исходе. Перед глазами все завертелось. Свитер стал влажным от пота. Двадцатилетняя Мэрилин, оседлавшая Дэвида вот под этим самым гинкго. Четыре дочери, друг за дружкой вступающие в мир. Отец, мир покидающий. Свистопляска видений длилась не больше секунды. Прошлое пройдет, и некому будет о нем помнить, кроме Дэвида. Точнее, теперь уже вовсе некому. Мэрилин на четвереньках, мучимая родовыми спазмами. «Ублюдок, твою мать». Боль за грудиной – сокрушающая, сокрушительная…

– Джона, отойди. Бросаю… пилу… Не вздумай ловить. Я, пожалуй, сейчас…

Пила выпала из рук, грохотнула о мерзлую землю. Пластиковый корпус треснул с тошнотворным звуком.

– Мне нужно…

– Дэвид?

Лужайка вела себя странно – будто была жидкая. Под левую лопатку как ножом кто пырнул. Дэвид подвинулся ближе к стволу, даже ногу спустил. «Ублюдок, твою мать. Не вздумай больше ко мне прикасаться».

– Дэвид, вы в порядке?

Собачий лай, приглушенный стенами.

– Придержи… лестницу… Я… что-то мне… нехорошо…

Пес вырвался. Носом ли, лбом ли, а может, лапами отодвинул экранную дверь.

– Мэрилин позвони… – Дэвид уже еле ворочал языком. – Только… не пугай ее…

– Фу! – Это Джона кричал лабрадору. – Отстань, говорю! Не трогай меня! Фу!

Пес зашелся лаем.

– Скажи ей…

Вот, наверно, каково быть медузой. Желеобразное состояние. И улыбка вышла расплывчатая.

– Скажи, она – самое суперское, что со мной случилось.

Боль за лопаткой стала резче. Плыло уже все, не только лужайка. Руки и ноги не слушались, а Джона – один огромный рот – вопил внизу. Хотелось успокоить его: тише, внучек, тише, ничего теперь не поделаешь. Но оказалось, что и язык не повинуется Дэвиду, что и дар речи тоже похищен болью.

– Дэвид! – звал Джона.

Пес очумел, охрип от лая.

Дэвиду кое-как удалось взглянуть вниз. Джона и лабрадор закрутились в мультяшную воронку.

Конечно, Дэвид читал, что перед концом вся жизнь проносится в голове.

В его случае – уже когда он рухнул с лестницы, когда подступила тьма – последним видением стали манящие, по-кошачьи зеленые глаза Мэрилин.

2000–2001

Вайолет вернулась в жизнь Венди, это да, – но возвращение вышло совсем не в ее стиле. Она просто позвонила однажды и выдала – как выплюнула: «Мне жить негде. Я влипла. Никогда не влипала – и вот».

Первой, постыдной мыслью Венди была следующая: «Эге! Кое-кто не в меру безупречный таки облажался!»

Звонок застал Венди на крыше собственного дома – она принимала солнечные ванны. Совершенно обнаженная лежала в шезлонге. Услыхав новость, села прямо, ноги кренделем. Вот это дело: Вайолет вручает ей неоспоримую власть над собой, и то обстоятельство, что на Венди нет даже трусиков, придает ситуации особый вкус. Блаженство, да и только! Неполных три месяца назад, у Венди на свадьбе, сестра сидела мрачнее тучи – только-только рассталась со своим недобойфрендом. Страдалица, могла бы и выжать из себя каплю радости за Венди – счастливую невесту. А причина, оказывается, залет. Венди сгребла платье, надела через голову: разговоры вроде этого не пристало вести в голом виде.

– Придется сделать… сама понимаешь, – сказала Вайолет. – Господи, Венди, у меня через два месяца занятия на юрфаке.

Про юрфак Венди знала. В предыдущий ее приезд на Фэйр-Окс родители только и говорили, что о поступлении Вайолет в Калифорнийский университет. Тем подозрительнее, что у Вайолет первая фраза не про учебу, а про аборт. И едва ли Венди примерещилась дрожь в голосе на этом «сама понимаешь».

– Погоди, а зачем? – спросила Венди.

Судя по продолжительной паузе, Вайолет опешила. Хорошо, Венди подождет, понежится под летним ветерком, что заигрался с оборкой на ее подоле.

– Я просто… я никак не ожидала…

– А вдруг ты носишь под сердцем второго Стивена Хокинга? – ляпнула Венди. Снова ошеломленное молчание. – В смысле, пример не самый удачный. Но в тебе же папины научные гены, Вайолет, и как знать – может, скрестившись с генами этого твоего ботаника, адепта бренда «Экспресс», они дадут результат, о котором нам с Лизой и Грейси даже мечтать не приходится.

Вайолет все молчала, а Венди уже завелась.

– Роб, к твоему сведению, носит одежду другого бренда, – наконец выдавила Вайолет. – И вообще мне сейчас не до твоих острот.

– Я только имела в виду, что твое дитя уже при рождении может знать назубок таблицу Менделеева.

Не сразу до Венди дошло: Вайолет молчит, потому что плачет. И она вспомнила про контекст, про неозвученное слово «аборт» и про ставки в этой игре.

– А если серьезно, Вайолет: ты в своем решении уверена? Что-то голос у тебя не особенно довольный.

– Разве можно радоваться предстоящему