Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Поедешь с нами, — Прохоров встает, — все подробно распишешь — как выглядела твоя бутоньерка…

— Бонбоньерка.

— Всё одно. Что за театр, где барышни выступают в трико. Кто знал, как вскрыть сейф.

— Так никто!

— Да что ты, ни Верочка, ни Лизонька, ни кто там еще у тебя выспаться норовил… Анна Владимировна, вы так и не закончили с фотоматоном?

Она сглатывает и понимает, что тянуть больше некуда.

— Я не умею, — признается отчаянно и словно наяву слышит ледяной голос отца: «Как это прикажешь понимать?»

— Ну разумеется, — Прохоров чешет в затылке. — Вы не умеете, я не умею… Чего сразу не сказали? Я бы Петьку взял.

— Я покажу, — студент срывается с табурета и подлетает к Анне. — Сначала пластину надо макнуть в проявитель…

Она слушает его подробные объяснения с горячей благодарностью. Это так странно: признаться в своем невежестве и не получить в ответ ушат ледяного презрения. Ничего плохого не случается, вместе они щелкают пружинным затвором, наводят объектив на сейф. Кажется, будто за всю свою жизнь Анна не встречала никого отзывчивее студента Быкова, хоть это наверняка неправда.

— А уничтожить резонатор у вас рука не поднялась, да? — спрашивает она, когда жандарм уходит опрашивать соседей, а Прохоров осматривает окна и двери.

— Не поднялась.

— Вы напишите секретарю Аристова, — шепчет Анна, не зная, как иначе выразить переполняющие ее чувства, — только идею, ни в коем случае не прикладывайте чертежи, а то эти промышленники умыкнут все ваши наработки. Кривошеев переулок, дом 13, Зотову лично в руке. Он вас не упустит.

— Да ведь это так, ерунда, — сомневается студент. — Вот если бы я паровики-экипажи мог тормозить…

— То скорее всего, это бы печально закончилось.

— И то верно… Но кому понадобилась эта игрушка? — восклицает он, снова сердясь. — Ведь ни на что серьезное она не способна.

— Люди, — откликается Прохоров философски. — Прут всё, что плохо лежит.

— Да ведь хорошо лежало! — кипятится студент. — Сейф-то надежнее некуда.

— Серийный номер, — говорит Анна. — Ваша Лиля сейф видела?

— Когда скандалить пришла — заходила на кухню за водой. Чтобы в лицо мне плеснуть, — с некоторой даже гордостью вспоминает любвеобильный гений.

— Григорий Сергеевич, когда мы работали с такими сейфами, то у нас на рыбаковском заводике был прикормленный человек, который передавал расположение кнопки на конкретной модели, — объясняет она. — Ну а вскрыть замок не так уж и сложно. У меня бы на это ушло не больше семи минут.

— А? — студент подпрыгивает, оглядывается на нее в изумлении.

— Я же говорил — ценный специалист, — удовлетворенно констатирует Прохоров.

Глава 06

В красном свете лаборатории всё кажется странным и будто крупнее. Погружая пластины в кюветы с проявителем, Анна внимательно запоминает объяснения Пети и досадует, что из него плохой учитель. Он путается в словах, делает длинные паузы, перескакивает с одной мысли на другую и повторяет без необходимости уже понятное.

Вот кто умел легко растолковать даже самые сложные темы, так это ее отец. Самый тупоголовый студент с его лекций выходил просветленным. Маленькой Анна любила ходить с отцом в университет и слушать непонятные термины, формулы и определения, которые наполняли ее сердечко спокойствием и восторгом. Ей казалось, что нет никого красивее и умнее, чем папа.

Тогда она еще была Анютой, Анечкой, и в мамином теплом смехе таяла отцовская резкость. Если подумать, мир выглядел вполне дружелюбным местом, и никто не предупреждал, что однажды это изменится.

Анна порой (всё реже и реже) спрашивает себя: а простила ли она маму? Или всё еще нет? Ответ прячется за тенями прошлого и, наверное, никогда не выйдет на свет, если только однажды они вдруг не встретятся снова.

Она представляет себе, что скажет: ты сбежала от отца, это я понимаю лучше всех; но почему ты не взяла с собой меня?

А может, Анна не сумеет перешагнуть через гордыню и только отвернется презрительно. Ни о чем не спросит, пройдет мимо… Как знать, на что ты способна в минуты потрясений?

Мама сбежала, но не это самое плохое. Плохо то, как ее бегство изменило отца. Как будто Анна осиротела дважды, потеряв сразу обоих родителей. Да нет, куда хуже. Как будто отец стал врагом, от которого некуда спрятаться.

С годами его раны затянулись, и на место ярости пришла холодная отстраненность. Наверное, никто и никогда так жестоко не уязвлял самолюбия великого Аристова, как его собственная жена.

Он кинул смятую записку к ногам Анны, словно обвиняя дочь в преступлении матери. Теперь она уже не помнит точно, что там было написано. Путаное про тиранию, свободу и любовь. Тогда это казалось всего лишь словами, лишенными смысла. Анна смотрела их значение в словарях, но понадобилась встреча с Раевским, чтобы действительно постичь, как много они вмещают.

Его любовь обрушилась откровением: Анна и не понимала, как истосковалась по обычным прикосновениям, теплым словам, пониманию и искренности. Наверное, такое потрясение испытал бы слепец, вдруг увидев солнце.

Раевский был по-настоящему добр, добрее всех, кого она знала. И этого оказалось достаточно, чтобы заполучить ее вечную преданность.

***

Анна уходит с работы точно по времени, испытывая невероятное облегчение, что наконец-то можно перемешаться с прохожими, снова стать безликой и безымянной. Вечерний город равнодушно принимает ее на свои улицы, и она впервые за этот длинный день дышит полной грудью.

В карманах весело звенит мелочь — Анна перебирает в уме нынешние цены, приглядывается не к вывескам, а публике, ошивающейся возле трактиров, наконец решается и торопливо ныряет в некий «Паровой бородач». Мгновенно прошибает паникой: какая толкотня! Какая теснота! Но тут же отпускает — она все еще невидимка. Все заняты только собой, и какая огромная разница в сравнении с теми ресторациями, где она когда-то нежилась в блеске Раевского.

Толкнув себя вперед, Анна всё же заказывает щи и чувствует себя настоящим героем: раздобыла, смогла! Ест, однако, безо всякой охоты, как будто за годы на станции «Крайняя Северная» совершенно перестала понимать, что вкусно, а что нет. Краюху хлеба забирает с собой: будет ей завтрак. И спешит туда, куда с самого утра рвалось ее сердце, — как только стало понятно, сколько всего она пропустила.

Публичная императорская библиотека на перекрестке Невского и Садовой — величественная, монументальная — всегда была для Анны надежным пристанищем. Не сосчитать, сколько часов отрочества было проведено в ее прохладных и тихих залах, где шелест страниц обещал превосходное будущее.

Это в трактир зайти было страшно, а сюда