Сладкий яд - Рина Кент

Видите ли, в Вайолет Уинтерс есть еще одно противоречие.

Самое ужасное.

Она – девушка, которая кормит бездомных, сама голодая, работает волонтером в нескольких благотворительных организациях и останавливается, чтобы поиграть с детьми и собаками. Она помогает людям на обочине дороги, даже если они выглядят забытыми, страдающими от боли или просто смирившимися со своей судьбой.

Я знаю это не только потому, что провел собственное расследование – или его провел Кейн, – но и потому, что пару лет назад сам оказался в такой ситуации.

Дождь льет как из ведра, прилипая к моей разорванной рубашке и просачиваясь в порезы на лице и груди.

Я больше не могу идти, поэтому сажусь у моста, свесив окровавленные костяшки пальцев с согнутых коленей. Жжение от содранной кожи заглушается ливнем.

Мое тело пульсирует, каждый нерв напряжен после моего последнего испытания в «Венкоре». Физического. Кулаки, ботинки, слова – члены-основатели использовали все это как оружие и позаботились о том, чтобы я прочувствовал каждое из них.

Мне нужно было выстоять в буквальном смысле на празднике насилия, и я выстоял. Потому что маме нужно, чтобы я был сильным и мог защитить ее от этого мира. Регис – человек, который помог мне стать таким, – этого не может.

Джулиан всегда говорил, что единственный способ защитить тех, кого я люблю, – это подняться по карьерной лестнице, одолеть тех, кто наверху, и занять их место. Это нужно для того, чтобы тем, кто смотрит на меня свысока или завидует моему положению, в итоге отрубили голову.

Здесь нет места слабости или сомнениям. Мгновение колебаний может означать потерю моей мамы – единственного человека, который всегда безоговорочно меня любил.

Поэтому я блестяще справился с испытанием, приведя тех, кто вышел против меня, в еще более ужасное состояние, чем мое, и закончил раньше Кейна и Престона.

Мне нужно узнать, как справились они, но сейчас я просто… чертовски устал.

Глядя на горизонт, где густые облака сливаются с озером, я нахожу утешение в маленьком оранжевом пятнышке, которое пытается пробиться сквозь них. Несмотря на дождь, несмотря на уныние, есть что-то светлое, что никак не хочет исчезать.

И это вселяет в меня надежду, что я – лучик солнца для своей мамы. Причина, по которой она цепляется за жизнь.

Но потом все исчезает.

Лучик солнца задыхается в темных тучах, убивая всякую надежду.

Дождь льет как из ведра, пропитывая мою одежду, стекая по ресницам, заполняя холодом промежутки между пальцев. Он не прекращается, не ослабевает, а просто продолжает стучать по моему черепу, как медленный, неумолимый молот.

Снова и снова, словно пытаясь смыть с меня кровь.

Но безуспешно.

Я просто сижу, позволяя дождю заглушить все вокруг, и смотрю на мокрый от воды и крови асфальт.

Красный – все еще цвет во тьме. Если это моя единственная надежда, то так тому и быть.

Дождь прекращается.

Нет, не прекращается.

Что-то его остановило.

В поле зрения появляется пара потрепанных кроссовок, вокруг них лужами растекается вода, а их края потемнели от дождя. Мой взгляд скользит вверх, останавливаясь на обтягивающих стройные ноги выцветших джинсах, черной толстовке с капюшоном, низко надвинутой на изящное лицо, скрытое очками в толстой оправе.

Но они не могут скрыть темно-синие глаза.

Черт. Эти глаза.

Я словно оказываюсь в плену, глядя в них и видя противоречивые эмоции, которые они выражают своим чистым, ярко-синим цветом – беспокойство, нежность, но в то же время поиск.

Девушка держит над нашими головами зонт, ткань которого прогибается под тяжестью капель дождя.

Синий. Всего на тон светлее ее глаз.

Она наклоняет его в мою сторону, позволяя дождю стекать по плечам ее толстовки и капать на ее потрепанный рюкзак.

Она не вздрагивает и не колеблется. Ни при виде моей разбитой губы, рассеченной кожи, туго натянувшейся на скуле, или крови, размазанной по лицу и стекающей по горлу.

Даже при виде моей одежды, порванной и влажной, прилипшей ко мне, как последнее свидетельство драки, из которой я едва выбрался живым.

Никакого отвращения.

Никакой настороженности.

Только беспокойство.

Чистое беспокойство за гребаного незнакомца.

Я ничего не говорю, просто опускаю взгляд, желая, чтобы она, блять, ушла.

— Тебе нужна помощь? — в ее голосе нет жалости, нет осторожности, но он ровный, напористый. Как будто она действительно так думает.

— Отвали, — хриплю я низким горловым голосом.

Кроссовки отходят всего на сантиметр, волочась по бетону, но она не уходит.

Вместо этого она лезет в свой рюкзак и вкладывает что-то в мою окровавленную ладонь.

Протеиновый батончик с шоколадной карамелью.

— Извини, это все, что у меня есть. Держись.

Затем, прежде чем я успеваю сказать ей, чтобы она засунула свое сочувствие куда подальше, она делает еще более глупый поступок.

Она вкладывает зонт мне в руку и убегает.

Закинув рюкзак на голову, она исчезает в туманном дожде.

Вот каким было мое первое впечатление о Вайолет Уинтерс. Паинька, которая остановилась и помогла мне, чем могла, в то время как другие даже не посмотрели на меня.

Так какого хрена ее имя и лицо в списке тех, кто стоял на площади, пока мою мать убивали двадцатью чертовыми ударами ножа?

Когда я вижу, как она спешит по переулку, мне хочется схватить ее и встряхнуть. Убить и отомстить за маму.

Но это было бы слишком просто, разве нет?

Словно почувствовав мой взгляд, Вайолет останавливается, оборачивается и замирает, широко раскрыв глаза и вжав голову в плечи.

Ей не стоило оборачиваться.

Потому что я иду прямо к ней и на этот раз сотру из памяти ту нашу первую встречу.

Она не та девушка с завораживающими глазами, голубым зонтиком и протеиновым батончиком с шоколадной карамелью.

Она одна из них.

Глава 6

Вайолет

У моего сталкера против меня личная вендетта.

На самом деле он, скорее, мститель.

Джуд Каллахан.

Так зовут человека, который в последнее время вмешивается в мою ничем не примечательную жизнь.

Я поискала в Интернете его имя после того, как меня стошнило при виде его на экране телевизора.

Джуд Каллахан – не только хоккейный бог, но и один из наследников фармацевтической империи Каллаханов.

Тот, кто может купить весь Стантонвилль и всех его жителей, не моргнув и