Вкус серебра - Хелен Скотт

— Сон.

— Нет. — Он остановился на расстоянии вытянутой руки, и эта дистанция казалась одновременно бесконечной и ничтожной. — Сны — это то, что разум создаёт, чтобы разобрать мусор прожитого дня. Это — память. Моя память. Твоя память. Память о том, что мы создали вместе до —

— До Раскола.

Что-то дрогнуло в его звёздных глазах. Боль — возможно. Хотя на его лице это больше походило на поклонение.

— Ты начинаешь вспоминать.

— Обрывки. Фрагменты. Ничего, что складывалось бы в смысл.

— Тогда позволь мне показать.

Он протянул руку ладонью вверх. Пальцы были неподвижны, хотя я уловила дрожь в голосе. Кожа казалась бледной, как лунный свет; под ней проступали вены, несущие не совсем кровь — скорее жидкий звёздный свет.

Я смотрела на протянутую руку. В реальном мире я бы анализировала, сомневалась, нашла бы семнадцать причин отказаться. Но здесь, в пространстве между сном и явью, между памятью и забвением, действовали иные законы.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись его, сад взорвался воспоминанием.

Девочка с серебряными лентами в волосах смеётся, гоняясь за световыми духами по кристальным коридорам. Её ладони оставляют морозные узоры на каждой поверхности — прекрасные и мимолётные, как дыхание на стекле.

Та же девочка — старше — стоит на границе миров, пока мальчик с полуночными глазами наблюдает за её работой.

— Я могу переходить, когда захочу, — говорит она, гордая, как любая принцесса. — Завесы — всего лишь условность для таких, как я.

Ещё старше — она учит этого мальчика видеть промежутки между отражениями, понимать, как реальность складывается сама в себя. Его рука в её, когда она впервые тянет его сквозь зеркало, его изумлённый вдох разносится эхом через семнадцать измерений.

Воспоминания наслаивались друг на друга, прошлое и настоящее существовали одновременно, пока я перестала понимать — вспоминаю ли я или переживаю заново. И во всех них было одно постоянное — этот мальчик, этот молодой мужчина, это существо, меняющее облик, как времена года, всегда рядом со мной.

— Мы были детьми.

— Ты была. — Его большой палец описывал круги на моей ладони; каждый виток посылал искры вверх по руке. — Я уже был древним, когда мы встретились. Но ты заставила меня чувствовать себя молодым. Заставила чувствовать…

— Человеком.

Слово повисло между нами, тяжёлое смыслами, которых ни один из нас до конца не понимал.

В видениях-памяти я увидела яснее: как он менялся из змея в мальчика, когда я была рядом, как моё присутствие дарило ему форму за пределами его проклятого облика.

— Ты обещала освободить меня. — Нежность в его голосе делала это больнее. Никакого обвинения — лишь констатация, мягкая, как падающий снег.

Я выдернула руку, но воспоминания остались, скользя по коже, как настойчивые поцелуи-призраки.

— Я была ребёнком. Я не понимала, что обещаю.

— Разве?

Ещё одно воспоминание вспыхнуло без прикосновения: я стою в круге серебряного огня, а он наблюдает из поверхности зеркала. Мой детский голос произносит слова на языке, древнее человеческой речи — слова, означающие связывание и разрыв, соединение и разделение. Сила льётся из отмеченной кожи реками света, тянется к нему, пытается вытянуть его наружу —

Воспоминание раскололось. Я задохнулась и отступила, споткнувшись. Нога зацепилась за ничто — потому что зацепиться было не за что — но я всё равно упала: реальность сада отозвалась на моё внутреннее головокружение.

Он поймал меня прежде, чем я коснулась земли. Его руки были твёрдыми и настоящими, вопреки всему в этом месте. Так близко я ощущала его запах — мороз и старые книги, полированное серебро и тот особый аромат воздуха перед ударом молнии.

— Ты обещала освободить меня, — повторил он, лицо в нескольких дюймах от моего. — А потом исчезла. Четырнадцать лет, Ауреа. Четырнадцать лет ничего — только тишина и моё собственное отражение.

Его ладонь легла мне на щёку, большой палец провёл по скуле с благоговением, почти болезненным. Его прикосновение было одновременно возвращением домой и сгоранием заживо.

— Ты знаешь, каково это — быть забытым единственным человеком, который видел в тебе человека?

Этот вопрос что-то сломал во мне. Не сердце — глубже. Старше. Существеннее любого органа.

— Ты знаешь, каково это — иметь дыру в памяти в форме конкретного человека? Чувствовать её края каждый день?

Сад отозвался на нашу близость, на нашу боль. По кристаллическим розам побежали трещины, из них сочился серебряный свет, поднимаясь вверх, словно падал в нерешительное небо. Дорожки под ногами начали распадаться, открывая проблески других времён и мест: бальный зал из звёздного света, библиотеку, где книги росли на деревьях, ложе из серебряных лепестков, где две фигуры лежали переплетёнными.

— Я не выбирала забыть. — Мои руки коснулись его груди — не отталкивая и не притягивая. Застыв между сопротивлением и сдачей. — У меня это забрали. Мелора, печать, всё это —

— Я знаю. — Его лоб коснулся моего, и внезапно я почувствовала его воспоминания тоже: как он видел, как я рухнула после неудачного ритуала; как меня уносили; как он звал моё имя в зеркала, которые больше никогда не показывали моего лица. — Я знаю, что ты не выбирала. Но знание не делает тишину менее болезненной.

Сад продолжал разрушаться вокруг нас. Лепестки падали, как снег, каждый шептал тайны на языках, которые я почти понимала. Зеркала, висящие в пустоте, начали трескаться; их поверхности показывали не отражения, а возможности — что могло бы быть, если бы ритуал удался, если бы я не забыла, если бы мир был добр к детям, любившим через невозможные границы.

— Сад умирает.

— Нет. — Его руки крепче обвили меня, удерживая, пока реальность вокруг менялась и перетекала. — Он меняется. Он не может существовать без тебя, но не знает, какую форму принять теперь, когда ты здесь — и не здесь, помнишь — и не помнишь.

— Я хочу помнить. — Признание обожгло горло. — Но мне страшно того, что я найду.

— Ты найдёшь меня. — Его губы коснулись моего лба — не совсем поцелуй, скорее благословение или проклятие. — Ты найдёшь нас. И найдёшь цену, которую мы оба заплатили за любовь через миры, которым никогда не следовало соприкасаться.

Серебряный свет, сочащийся из расколотых роз, начал собираться у наших ног, поднимаясь, как дождь наоборот. Каждая капля, коснувшаяся моей кожи, оставляла след — невидимый, но ощутимый, добавляя тяжесть костям, которая последует за мной в явь.

— Твоё имя. — Я отстранилась настолько, чтобы видеть его лицо, чтобы наблюдать, как звёзды вращаются в его тёмных глазах. — Сильвир. Но