Моя добыча - Ширли Гувейа

И я понимала, что если все будет зависеть от Аугусто, я никогда этого не узнаю.

Он отдаст жизнь, лишь бы не возвращать мне мрачное прошлое. Цепляется за мечту защитить меня.

Когда высокие кованые ворота распахнулись и машина въехала на гравийную подъездную дорожку, в сумраке проступил силуэт огромной крепости из стекла и бетона.

Это сооружение больше не внушало мне страха. Клаустрофобия испарилась без следа.

Тройные замки существовали не для того, чтобы помешать мне сбежать, — они сдерживали моих демонов.

Пока Аугусто парковал машину, выключал двигатель и испускал долгий вздох облегчения, убежденный, что кошмар позади и мир восстановлен, я внутренне улыбнулась. В сознании оформилось безмолвное обещание.

Красная дверь в подвале — та самая, которую он запретил мне открывать.

Его кабинет, наглухо запертый на два замка.

Воспоминания, которые он любой ценой пытался от меня скрыть.

Я все это раскопаю, и если грубая сила бессильна против Аугусто, я воспользуюсь оружием, которое он сам вручил мне прошлой ночью.

Он был зависим от меня. Падал на колени и терял рассудок между моих бедер.

Я сломаю его разум, сломаю его тело и вырву из уст этого человека каждый секрет, пока не пойму во всей полноте, насколько чудовищно то, что живет во мне.

Охота просто сменила территорию. Лес больше не имел значения.

Игра теперь развернется между стеклянными стенами моей собственной тюрьмы.

12

Дом пробуждался в тишине, которая словно обрела собственную плотность и текстуру.

Я не сомкнула глаз. Всю оставшуюся ночь провела, лежа на диване в гостиной, голова покоилась на коленях Аугусто. Он гладил мои спутанные волосы с терпением, граничащим с фанатизмом, обращаясь со мной как с хрупкой реликвией, которую только что извлек из пламени.

Изнеможение терзало его тело, но темные глаза оставались широко раскрыты — он всматривался в лесные тени за панорамным окном, убеждаясь, что внешний мир не ворвется, чтобы отнять меня у него.

Или, точнее, убеждаясь, что я не сбегу вновь, чтобы сеять хаос в этом мире.

Когда бледный, серый свет зари начал заполнять дом, он отнес меня наверх. Его тело было напряжено, мышцы под мятой одеждой сведены судорогой, но он поддерживал меня с отчаянной твердостью.

Аугусто опустил меня в душевую кабину главной ванной комнаты — просторного помещения, облицованного темным мрамором, — и включил горячую воду.

Вода струилась по моей спине. Я смотрела, как земля и ночной пот уходят в слив, образуя мутные водовороты. Физическая грязь смывалась, но неизгладимое пятно в моем сознании лишь разрасталось. Звук ломающейся кости того человека под ударом баллонного ключа эхом отдавался в облицованных плиткой стенах.

Он перекрыл кран, закутал меня в толстое полотенце, и мы направились в спальню.

Аугусто сел на край огромной кровати. Он не принял душ. Не сменил одежду.

Он напоминал потрескавшуюся мраморную статую: локти на коленях, лицо спрятано в огромных руках. Поза человека, сломленного собственными тайнами.

Я остановилась посреди пушистого ковра, покрывавшего центр комнаты, и посмотрела на него. Его грудь вздымалась и опускалась в ритме тяжелого, почти болезненного дыхания. Его пожирала вина — за то, что позволил мне сбежать, что дал узнать ужасную правду, за лиловые синяки, оставленные его пальцами на моей шее прошлой ночью.

Я глубоко вдохнула, позволяя ледяному воздуху спальни наполнить легкие. Катарина, напуганная жертва с амнезией, дрожавшая перед каждым замком, испустила последний вздох на асфальте той автострады.

Женщина, занявшая мое тело, теперь в совершенстве понимала механизмы этой клетки.

Я не была пленницей. Я была владычицей этого персонального ада. А он — моим самым преданным слугой.

Я позволила полотенцу соскользнуть с плеч. Толстая ткань с глухим звуком упала на пол, обнажая меня во всей наготе в резком свете зари.

— Аугусто, — позвала я. Мой голос был низким, бархатистым, но пронизанным острой властью, рассекающей тишину комнаты, как лезвие скальпеля.

Он медленно поднял голову. Его темные, измученные глаза скользнули по моему телу и застыли на темных отметинах, уродовавших мою шею.

Его челюсть резко сжалась. Отвращение к самому себе читалось в каждом взгляде. Он сглотнул, словно воздух был отравлен.

— Мне жаль, — прошептал он хрипло, почти надломленно. — Я клялся защитить тебя, но посмотри, что сделал с твоей шеей. Посмотри, что позволил тебе узнать.

Я изобразила медленную улыбку, без тени тепла или сострадания. Это была улыбка хищника, только что обнажившего яремную вену своей добычи.

— Тебе не нужно извиняться за то, что причинил мне боль, Аугусто, — я шагнула к нему, босые ноги утопали в мягкости ковра.

Остановилась точно между его разведенных ног.

Он поднял на меня взгляд, в котором смешались боль и благоговение, смертельный коктейль.

— Я всего лишь хотел, чтобы ты обрела покой, Катарина. Спокойную жизнь.

— Я не хочу быть чистой, — прошептала я, поднимая руку и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.

Сильно потянула за пряди, запрокидывая его голову чуть назад, открывая мощную шею.

— Я хочу знать, кто я. И ты расскажешь мне все. О каждой жертве. Обо всех подробностях, что ты скрыл за той Красной дверью.

Его дыхание прервалось. Он едва заметно покачал головой в упрямом отказе.

— Нет. Это снова тебя уничтожит. Я не позволю.

Дерзость его ответа разожгла темный огонь в моей груди. Он все еще воображал, будто диктует правила игры.

Воображал, что грубой силы и молчания хватит, чтобы держать меня в неведении.

Однако он забывал, что его собственное тело — мое самое грозное оружие.

— Ложись на пол, — приказала я, голос упал до холодного, абсолютного шепота.

Аугусто окаменел. Моргнул, сбитый с толку внезапной переменой.

— Что?

— Ты слышал меня. Ложись на ковер. На спину. Сейчас же.

Я отпустила его волосы и отступила на шаг, скрестив руки на груди, полная непоколебимой решимости.

Он колебался. Мужской гордыни, инстинкта вожака, присущего руководителю компании, противостояла болезненная покорность, которую он питал ко мне.

Но эта битва была проиграна заранее. Взгляд, который я на него бросила, не допускал ни малейшего неповиновения.

Это был взгляд женщины, ради которой он пожертвовал собственным рассудком.

Медленно Аугусто соскользнул с края матраса. Сначала опустился на колени на ковре, затем лег на спину, вытянув руки вдоль тела.

На нем все еще были черные спортивные штаны и серый, запачканный грязью свитер с прошлой ночи.

Его могучая фигура казалась титанической на полу, словно поверженный колосс