Холодное сердце - Нева Алтай

Пять работ. Я подаюсь вбок, чтобы лучше разглядеть девушку. Теперь она стоит на остановке и притопывает ногами. Неужели замерзла?

— Ах да, и… она еще работает волонтером в приюте для бездомных. Пока не выяснил, как часто, — добавляет Брамс и захлопывает блокнот.

Городской автобус заворачивает за угол и подъезжает к остановке, загораживая мне вид на вечно занятую Айрис Фаббри. Спустя несколько секунд он отъезжает, оставляя остановку пустой. Айрис села в автобус.

— Следуй за ним, — приказываю я Джиму, своему водителю. — Держись левой полосы, на одном уровне с автобусом.

Изящный лимузин «Бентли Мульсанн» с низким утробным рыком вливается в поток, плавно скользя по потрескавшемуся асфальту. Я не был в этой части города лет десять, а то и больше. Район выглядит даже хуже, чем я помню. Поравнявшись с левым бортом автобуса, я поднимаю стекло. Тонировка настолько темная, что снаружи салон не разглядеть.

Салон автобуса освещен и почти пуст, так что одинокую девушку легко заметить сразу. Она сидит у окна с нашей стороны и грызет маленькое зеленое яблоко.

Сама по себе эта картина довольно необычна. В наше время, когда все поголовно таскают с собой огромные стаканчики кофе по бешеным ценам или новомодные смузи, разрекламированные очередным инфлюенсером, увидеть человека, просто наслаждающегося фруктом, — настоящая редкость. Хотя, возможно, для нее это в порядке вещей.

Судя по информации Брамса, она вряд ли может позволить себе всю эту модную дрянь вроде органических авокадо, семян чиа и бог знает чего еще. Они с матерью живут в съемной квартире в одном из самых неблагополучных районов города. В шестнадцать лет она бросила школу, чтобы работать полный день и помогать оплачивать счета за лечение матери. Если не считать редких посиделок с парой подруг, она только и делает, что работает. Никаких тусовок в ночных клубах. Никаких шопинг-марафонов или походов в спа с подружками. По сути, в ее жизни нет ничего из того, что я привык ожидать от типичной двадцатичетырехлетней девушки.

Даже ее личная жизнь выглядит весьма удручающе. Стоит мне вспомнить эту деталь, как зубы невольно сжимаются. Единственная ее известная мне интрижка — с каким-то хмырем из охраны Спада. С двадцатилетним оболтусом, который обычно дежурит на главных воротах. Насколько я понимаю, он славится своими тупыми и абсолютно несмешными шутками. И это тот тип мужчин, который ее привлекает? Какой-нибудь шут гороховый или хотя бы тот, кто мнит себя таковым? Кулак невольно сжимается, пока эта мысль грызет меня изнутри.

— Продвинься чуть вперед и держись на том же расстоянии, — говорю я Джиму.

— Слушаюсь, сэр.

Водитель выполняет распоряжение, и мое окно оказывается почти на одном уровне с ней. На переднем пассажирском сиденье Брамс продолжает делать вид, что ему плевать на мои чудачества, уткнувшись в телефон. Чего он никогда раньше не позволял себе в моем присутствии. Если он и считает, что я окончательно съехал с катушек, то не подает и виду. Когда я велел ему собрать досье на повариху дона Спада, он не стал строить догадки насчет моих мотивов. Просто выполнил приказ, как и подобает образцовому сотруднику. Ему щедро платят за результат, а не за лишние вопросы. Но держу пари, его просто разрывает изнутри, ведь он понятия не имеет, чем вызваны мои странные поручения.

Не могу его винить, тем более что я и сам ни черта не понимаю. Какого хрена я творю? Это на меня не похоже. Я не принимаю идиотских решений. Я не трачу ни минуты своего и так ограниченного свободного времени на то, что не идет на пользу моему делу или мне лично. И уж тем более, за всю свою жизнь я ни разу добровольно не оставил в живых свидетеля. Особенно такого, который может создать мне проблемы. А теперь я, считай, выслеживаю женщину, которая по всем понятиям уже должна быть мертва. Мои нелепые поступки лишены всякого смысла.

— Автобус поворачивает, сэр, — прерывает мои мысли водитель.

— Не отставай, — говорю я. — Брамс, где именно она работает?

— Всего в паре кварталов, господин Руффо.

Мы держимся рядом с автобусом, а я не свожу глаз с девушки, пытаясь понять, что именно заставило меня изменить своим принципам, когда речь зашла о малышке Айрис. С ее длинными темно-русыми волосами и утонченным личиком она, бесспорно, красива, но женская красота никогда прежде не имела надо мной власти. Никогда не рассеивала мое внимание и не влияла на мои решения.

Когда она сидела в том до нелепости огромном кресле в доме Брио, прямо напротив меня, я отчетливо видел, как ей страшно. Черт, ее пульс бился так часто, что я, казалось, слышал, как грохочет ее сердце. Глядя на нее, я давал ей от силы пару минут до того, как она упадет в обморок. А вместо этого этот хрупкий цветок возымел наглость направить на меня мой собственный пистолет. Твою ж мать. Мой член встал мгновенно. Эта девчонка-тростинка удивила меня, хотя в этом мире меня уже давно ничем не пронять.

Мне следовало ее убить. Прикончить прямо там, на месте, хотя бы за то, что она вызвала у меня эту чертову реакцию. В конце концов, судьба малышки Айрис была предрешена в ту самую минуту, когда она переступила порог библиотеки Брио. Все должно было пойти по привычному сценарию. Как со всеми остальными, кого я за эти годы убрал, даже не обращая внимания на их внешность или пол, а лишь на то, представляют ли они угрозу для моей империи. Ее решение пойти против меня в ту ночь должно было стать для нее последним. И лишь время покажет, не станет ли моя слабость фатальной для меня самого.

Может, именно поэтому я сейчас еду за ней? Я ищу неуловимый ответ. Причину, по которой малышка Айрис все еще дышит. Объяснение тому, как она на меня действует.

— Она выходит на следующей, — Брамс смотрит на меня через плечо. — Каковы дальнейшие указания?

Мне бы велеть ему ехать дальше и послать кого-нибудь, чтобы устранить эту помеху. Мне бы забыть о ее существовании.

— Прижмись к обочине, — говорю я вместо этого. — Держи дистанцию, чтобы она нас не заметила.

Минуту спустя Айрис выходит из автобуса и спешит к цветочному магазину на углу. С его старыми оконными рамами в облупившейся краске и ободранными дверями, это заведение лишь на волосок от того, чтобы называться помойкой. И как только она скрывается из виду, боль, до сих пор пульсирующая за правым