Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

Я полезла в сумку. Достала резонансный кристалл — белый, холодный, пульсирующий голубым. Достала книгу — тёмную, горячую, пульсирующую золотым. Два полюса. Лёд и огонь. Наука и душа.

Вспомнила слова магистра Элвин: «Прижми кристалл к обложке. Чешуя усилит резонанс.»

Прижала.

И мир — взорвался.

Нет, не взорвался. Запел. Зазвучал. Как будто кто-то ударил по огромному невидимому колоколу, и звук пошёл волнами — не вверх и не вниз, а внутрь. Внутрь меня. Внутрь книги. Внутрь щита. Кристалл засиял нестерпимым бело-голубым, чешуя на обложке загорелась тёмным золотом, и между ними — между льдом и огнём — родился резонанс.

Это не было похоже ни на что. Не на звук, не на свет, не на тепло — на всё сразу и ни на что. Вибрация, которая проходила через кости, через кровь, через мысли, как волна, как прибой, как сердцебиение мира. И в этой вибрации — я услышала. Нет, не услышала — почувствовала. Ощутила всем телом, каждой клеткой.

Его.

Не слова. Не мысли. Просто — присутствие. Далёкое, тяжёлое, каменное, как горы, спящие тысячу лет. И в этом присутствии — узнавание. Как будто что-то глубоко внутри него — внутри сна, внутри камня, внутри магии — сдвинулось. Шевельнулось. Открыло глаза. Не физические. Те, другие, которые видят не светом, а связью.

И увидело — меня.

Кристалл лопнул. Не треснул, не раскололся — лопнул, как мыльный пузырь, разлетевшись облачком белой пыли, которая мгновенно рассеялась в воздухе. Книга в моих руках вспыхнула и погасла. Обложка стала — не горячей, не тёплой, а ровно-тёплой. Как кожа. Как прикосновение.

И щит — дрогнул.

Я увидела, как тень острова — тот контур, тот призрак за складкой реальности — мигнула. Как будто кто-то моргнул. Или как будто ткань, натянутая поверх мира, на секунду ослабла. И через эту слабину — хлынул свет.

Не солнечный. Другой. Тёмно-синий, с серебристыми прожилками, похожий на ночное небо, которое вывернули наизнанку и пропустили через призму. Свет Тихих Сумерек. Свет дракона, чья чешуя меняла цвет с рассвета до заката.

Тармен вскрикнул. Его крылья дёрнулись — рефлекторно, как у птицы, которая почуяла хищника. Но он не отступил. Удержался. Завис на месте, тяжело дыша.

А щит — начал опускаться.

Не быстро. Не враз. Медленно, по слоям, как туман рассеивается под солнцем. Складка реальности — расправлялась. Искажение — выпрямлялось. И из-за него, из-за щита, из-за тысячи лет магической защиты — проступал остров.

Аэн-Тарис.

Вытянутый, как рыбий хвост — Оэна была права. Тёмный, покрытый густым, почти чёрным лесом. Скалистые обрывы, за которыми — облака, Разлом, пустота. И на одном из обрывов — водопад. Тот самый. Тонкая серебристая нить, падающая вниз, в туман, в никуда.

И на вершине острова — дом. Маленький, деревянный, с крышей, покрытой мхом. С окном, в которое видно небо.

Дом, который он построил для меня.

Я заплакала. Не от горя. Не от радости. От невозможности всего этого — от невозможности того, что это реально, что остров реален, что дом реален, что дракон, спящий где-то внутри этого острова, реален, и что я — сижу верхом на полукровке, с мёртвым кристаллом в одной руке и горящей книгой в другой, и смотрю на место, которое ждало меня тысячу шестьсот лет.

Тармен полетел вперёд. Щит не сопротивлялся — расступался, как вода перед лодкой. Ощущение изменилось: вместо холодной густоты — тепло. Мягкое, обволакивающее, как объятие. Как руки, которые раскрываются навстречу.

Мы влетели в пространство Аэн-Тариса — и воздух стал другим. Более плотным. Более тёплым. Пахнущим — лесом, камнем, водой и чем-то ещё, чем-то, чему я не знала названия, чем-то, от чего кольнуло в груди и перехватило дыхание.

Магия. Его магия. Пропитавшая каждый камень, каждое дерево, каждую каплю воды на этом острове за столетия сна.

Тармен приземлился на поляне у подножия скалы. Обратился в человека, и я соскользнула с его шеи, и ноги мои подкосились, и я упала на траву — мягкую, густую, тёплую, живую траву, которая не видела чужих ног тысячу лет.

Лежала. Смотрела в небо. Небо Аэн-Тариса было ближе, чем где-либо — как будто остров подплыл к небу вплотную, как будто можно вытянуть руку и коснуться облаков.

— Тихо, — сказал Тармен. Он стоял рядом, настороженный, слушая. — Очень тихо. Ни ветра, ни птиц. Как будто весь остров... спит.

Спит.

Да. Весь остров спал. Вместе с ним. Деревья — неподвижные, застывшие в вечном безветрии. Трава — мягкая, но не шелестящая. Даже водопад — тот, который я видела сверху — падал бесшумно, как во сне, как в замедленной съёмке.

Весь остров был его сном.

И я пришла — разбудить.

Я встала. Отряхнула колени. Посмотрела на дом на вершине — маленький, деревянный, с мхом на крыше.

— Мне нужно идти, — сказала я. — Одной.

Тармен хотел возразить. Я видела, как он открыл рот, как подобрал слова — «опасно», «неизвестно», «я должен» — но не произнёс. Посмотрел на меня. На книгу в моих руках. На тепло, которое лилось от обложки и освещало мои пальцы тёмным золотом.

И кивнул.

— Я буду здесь, — сказал он. — Если что — кричи.

Если что. Что может случиться? Дракон, спящий тысячу лет, проснётся и не узнает меня? Или узнает — и это будет ещё страшнее?

Я пошла.

Тропа — если это можно назвать тропой — вела вверх, по склону, через лес. Деревья стояли плотно, переплетаясь ветвями, и свет проникал через них скупо, зеленоватыми пятнами. Тишина была абсолютной — не мёртвой, нет. Живой. Ожидающей. Как будто каждый камень, каждый лист, каждый корень — слушал мои шаги и думал: она идёт. Она здесь. Наконец.

Я шла и чувствовала: остров знает меня. Не логически, не магически — как-то иначе. Ветки расступались передо мной, как будто кто-то раздвигал их невидимой рукой. Корни, торчащие из земли, укладывались ровно, не спотыкая. Камни были сухими и тёплыми — даже в тени.

Его магия. Его сон. Его любовь, пропитавшая остров, как дождь пропитывает землю.

И я подумала — тысячу лет. Тысячу лет он лежал здесь, неподвижный, каменный, с именем на рёбрах. И его магия — не спала. Она ухаживала за островом. Поддерживала деревья. Хранила водопад. Берегла дом.

Для меня.

Дом стоял на вершине холма — маленький, аккуратный, удивительно целый для своего возраста. Деревянные стены потемнели от времени, но не сгнили.