Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Проходим болезненные этапы и получаем награду. Если ты захочешь жить, как мы, тебе тоже придется их пройти.

Он ненадолго замолкает.

– Просто не будет, Флоренс. Работа под палящим солнцем, боль в мышцах и усталость лишь верхушка айсберга. Мы распнем тебя, как Христа, чтобы увидеть твое воскресение. Будет больно. Смертельно больно. Все, что ты знала о том мире, исчезнет. Подобно обезумевшей толпе, мы стянем с тебя старую одежду и предрассудки, пронзим копьем прошлое и вырвем из груди. Ты готова к этому?

Я стискиваю зубы. Если бы только он мог вытравить из меня воспоминания и ту боль, которые рвут меня в клочья после смерти Сида. Если бы он смог наполнить меня тем, что я бесследно потеряла в тот день, когда молила вернуть его… Если бы он только мог, я стала бы его вернейшей слугой.

– Да, – шепчу я.

– Флоренс?

– Да, – уже увереннее повторяю я.

– Что ж, в таком случае продолжай работать на благо общины. И приходи ко мне каждое воскресенье. Мы начнем.

– Начнем?

– Твой путь к распятию.

4

В Корке существуют два варианта спасения от изнуряющей жары: прятаться от нее или принять. В Нью-Йорке я выбирала первый, а моими спутниками становились кондиционер, алкоголь, музыка и шум – не важно какой, главное, чтобы не позволял думать. Однако по воскресеньям, если не выпала честь дежурного, заняться нечем, разве что типично женскими делами: шитьем, вязанием, готовкой и пением.

Воскресенье – единственный день в общине, который я не только ненавижу, но и люблю – после службы наступают те редкие часы, когда можно вспомнить, кто ты есть, и выпрыгнуть из постоянно крутящегося колеса.

Свободный день мы с Молли решаем провести на озере. Она приглашает меня. Хочет быть рядом? По своей воле? От этого даже жара менее невыносима. Мы плывем – иначе не сказать – через деревья и кусты в глубь леса, забывая о духоте и липкости вспотевшего тела.

Озеро прячется в скалистом ущелье. Когда мы приближаемся к нему, дышать становится легче. Сверкающая водная гладь ослепляет, но дарит то, чего я давно не ощущала, – покой и приятный трепет. Я окунаю ноги в воду, такая прохладная – тело слишком разгорячено. Наблюдаю, как по-хозяйски Молли раскладывает плед, заботливо достает из корзинки еду. Совсем взрослая. Моя маленькая девочка стала взрослой. Почувствовав мой взгляд, она принимается все поправлять, словно я могу отругать ее. Я смущаю ее? Она боится меня? Это больно.

– Тут красиво, – говорю я, кивая в сторону озера, которое окружает ущелье, будто руки матери, жаждущие оградить ребенка от опасностей внешнего мира.

– Мне тоже нравится.

– Ты хорошая хозяйка, в отличие от меня.

– Это же не наука какая-то.

– Кто-нибудь знает об этом месте?

– Наверное. Но я тут никого не встречала.

– Ты не про это озеро рассказывала?

– Нет. Все выбирают то, что ближе.

Она садится, обхватив колени руками. Я присаживаюсь рядом.

– Часто тут бываешь?

Она съеживается и опускает взгляд.

– Когда хочется… побыть одной.

Я провожу языком по пересохшим губам, во рту горчит. Хочу придвинуться ближе, но не смею.

– Этого не нужно стыдиться.

– Я не стыжусь! – выпаливает она и уже тише добавляет: – Ну, может, немного.

– Почему?

– Община – моя семья. Хотеть быть вдали от семьи плохо.

Я сглатываю, чтобы прогнать ком, появившийся в горле.

– Это неправда. Каждый человек, не важно, где он живет и с кем, имеет право побыть один, и это не делает его плохим. И тебя не делает плохой.

Она задумывается, уставившись на коленки. Брови сходятся к переносице.

– Когда я одна, ко мне приходят мысли, которые мне не нравятся.

– Например?

Она поднимает голову – глаза вспыхивают.

– После похода на озеро мне снится один и тот же сон. Я вижу себя у воды. Она волнами бьется о берег. Это не море – океан. И мне хочется оказаться там. Хотя бы раз… Я когданибудь была на берегу океана?

– Да, совсем маленькой.

Это заставляет уголки ее рта приподняться, но она тут же подавляет улыбку.

– Я не должна говорить этого. Так глупо…

– Вовсе нет.

– Я люблю Корк, и он любит меня. Он дал мне все, и я должна отвечать тем же. Я не имею права просить о большем.

– Любить кого-то не значит жертвовать мечтами.

Ее голубые глаза теряют цвет. Она изучает меня, долгим пытливым взглядом блуждая по лицу, словно видит впервые.

– Я не понимаю, кто ты.

– Я Флоренс. Твоя старшая сестра. Всегда была и буду.

Вдруг она вскакивает, стягивает с себя юбку и блузку, оставаясь в легкой тунике по колено. Я удивленно смотрю на нее.

– Что? – спрашивает она.

– Ты пойдешь купаться в этом?

– Да, это купальное платье.

Я лукаво улыбаюсь.

– Только представь, как было бы здорово без мокрой ткани.

– Ты… – она понижает голос, вся поджимается, – ты… ты что, предлагаешь купаться голой?

– А почему нет?

– Это запрещено.

– Тебя все равно никто не увидит.

– Бог видит все. – Она тычет пальцем в небо.

– В таком случае от него тебе нечего скрывать.

Она устремляет взгляд на озеро и долго размышляет о чем-то, а потом говорит:

– Но не смотри на меня. Отвернись!

Я примирительно поднимаю руки ладонями наружу и закрываю ими глаза.

– И ты тоже будешь купаться голой, – дополняет она.

– Ты пытаешься меня этим напугать? Можно открывать? – интересуюсь я, слыша, как ее тело разрезает воду.

– Нет!

– А теперь?

Она замолкает, продолжая движение. Я расплываюсь в улыбке, подглядываю через пальцы. Она погружается в воду с головой, на миг гладь становится совершенно спокойной, скрывая ее от мира.

– Можно! – кричит она, выныривая. – Твоя очередь!

– Но ты тоже отвернись. Давай-давай! Мне не чуждо стеснение.

Мне не чуждо стеснение. Но оно здесь ни при чем. Я испытываю страх. Страх, что она заметит шрамы от порезов на груди и бедрах, которые я когда-то наносила себе. Она отворачивается, и я стягиваю с себя одежду. С разгона ныряю и перестаю слышать малейшие звуки окружающего мира.

Вынырнув, я обдаю ее брызгами, заставляя вскрикнуть. Она отплывает в попытке сбежать.

– Вёрстайлы так просто не сдаются! – кричу я ей вслед.

Она оборачивается, пытается держать маску серьезности, которую на нее годами надевал Йенс, но ее рот растягивается в улыбке, и она ударяет по водной глади – брызги разлетаются во все стороны.

Мы плещемся в прогретой солнцем воде. Мне будто снова восемнадцать, а она совсем кроха – и она моя. Она любит меня, доверяет мне. Как же мне не хватает того времени, и как бы я хотела вернуться