Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Я от него в ужасе.

Я закрываю коробку, отставляю и сажусь в кресло.

– Почему?

– Потому же, почему и ты. Когда я приехал в Корк, я искренне хотел быть хорошим священником. И я стараюсь им быть, однако вынужден закрывать глаза на некоторые вещи. Я поступаю мудро, нежели правильно. Но выбор у меня невелик.

Его лицо становится непроницаемым и холодным, как гранит. Он возвращает власть над беседой в свои руки.

– Если противник превосходит силой, то есть только один способ победить его. – Тон его голоса уверенный, бесстрастный, точно Кеннел, подобно королю, произносит речь перед войском, которое отправит в бой.

Я посылаю ему вопросительный взгляд.

– Сдаться.

– Сдаться – это не про меня.

– Сдаться, чтобы изучить его тайны и оружие и использовать против него.

– Этим ты и занимаешься?

– Когда не провожу службы или похороны, не исповедую, не навещаю больных и умирающих, не венчаю или не крещу.

– Тогда открой мне тайну. Зачем ты позвонил мне?

– Этого хотела Джейн.

– А на самом деле?

– Это правда. Но не буду отрицать, что Доктор тоже просил меня об этом.

– Зачем?

– Очевидно, хотел, чтобы ты приехала.

– Зачем?

– Это мне неизвестно.

Я беспокойно усмехаюсь.

– Он не посвящает меня во все свои замыслы, – поспешно добавляет он и уже тише признает: – В малое их количество.

– Он видел их? – Я киваю на коробку.

– Нет.

– Почему я должна тебе верить?

– Не должна, но это правда. Твоя интрижка с бывшим преподобным останется в секрете.

От возмущения я цепенею на несколько секунд.

– Интрижка? Так ты обо мне думаешь?

– Я не осуждаю, Флоренс. Говорят, Патрик был очень интересным мужчиной.

– Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

– Не знаю, как и сказал, я не читал письма, несмотря на то, что они были вскрыты. Но Патрик хранил их с таким трепетом, что я мог предположить лишь одно.

– Патрик был хорошим священником. И хорошим человеком.

– Он был человеком, к тому же мужчиной – это ключевое.

– Каждый судит по себе.

– Юная девушка и священник. Такие отношения зачастую порождают слухи и плохо заканчиваются.

– Но ты не слышал ни одного слуха о нас с Патриком.

– Не слышал. И это вызывает еще больше подозрений.

Я сжимаю челюсти. Как бы я ни хотела его осадить, кинуть ему в лицо эти письма, доказывающие обратное, я приняла решение и не отступлю – моя тайна останется при мне. Наша тайна останется со мной.

– Тебе пора, Флоренс. Прихожане не поймут.

– Не поймут?

– Почему молодая красивая женщина так долго находится наедине со священником под покровом ночи…

Я встаю и подхожу ближе.

– Что ты такое? – спрашиваю я, не зная до конца, что подразумеваю под этим вопросом, но совершенно очевидно, что ему все понятно, – он впивается в меня взглядом.

– Я священник. Священник в церкви Святого Евстафия. А теперь, Флоренс, позволь мне вернуться к делам.

7

Хелен уже несколько недель учит меня шитью. Она не оставляет надежды приручить меня, сделать женщиной, соответствующей правилам и догмам общины. Я не желаю быть частью Корка, но стараюсь оправдывать ее ожидания, потому что… хочу впечатлить ее. Я привязалась к Хелен, как выброшенная на улицу собака к тому, кто кормит с рук. Свободная минутка – и я таскаюсь за ней хвостом, следя, как она выдает указания, слушаю ее мягкий, а порой и строгий голос, наблюдаю за ее ловкими движениями.

Каждая хозяйка в общине обязана уметь обращаться с машинкой, обрабатывать грядки, полоть сорняки, удобрять почву и готовить из того, что осталось в закромах, завтрак, обед и ужин для мужа. И если со всем я худо-бедно справляюсь, то швейная машинка никак не дается.

Я видела, как этот устаревший основательный механизм поддается девочкам возраста Молли, но мне он не подвластен. Когда я сажусь перед машинкой, руки противятся работе. Нитка двоится, не лезет в иглу, рвется. Колесо не крутится, а игла не опускается, и я вынуждена раз за разом возвращаться к началу. Этот вечер не исключение. Хелен наблюдает за мной, не произнося ни слова. В порыве гнева я пытаюсь ударить машинку – ставлю себе синяк – новый экспонат в моей коллекции царапин и ожогов. Хелен кладет руку мне на колено в попытке успокоить. Она не знает, что внутри все кипит и бурлит, – я научилась держать лицо. После работы в огороде ноет спина, печет руки и горят щеки, и меньше всего на свете я хочу сидеть за машинкой.

– Нельзя оценивать рыбу по способности влезать на дерево, – говорю я, смотря в окно. Тепло ладони Хелен ощущается даже через ткань юбки.

– Но ты не рыба.

– Рыба, – я обращаю взгляд на нее, – а это приспособление, очевидно, дерево.

– Я думаю иначе. – Она откидывается на спинку стула. – Девушка, которая окончила Гарвардскую юридическую школу и с успехом защитила сотни людей, подозреваемых в серьезных преступлениях, совершенно точно справится со старой швейной машинкой.

– Вы ничего не знаете о моих успехах.

Ее рот растягивается в бледной улыбке.

– Но они были.

Выполнять работу адвоката непросто, но естественно для меня, за машинкой же я как медведь, которого усадили на велосипед.

– Молли это все дается с такой легкостью, словно она родилась с пяльцами в руках.

– У нее было время, – кивком подтверждает Хелен. – Помню, как увидела ее, когда мы приехали. Она жаждала знаний, и ей очень хотелось нравиться, особенно женщинам. Ей хотелось нравиться тебе. И до сих пор хочется, но она не умеет это показывать.

– Вы научили ее шитью?

– Да. Как и других девочек. Эти навыки пригодятся им в будущем, когда они станут женами и матерями.

– Что, если они не готовы быть женами?

Она подается вперед и опирается на столешницу.

– Я скажу тебе кое-что важное, Флоренс, а ты внимательно выслушаешь, не перебивая. Когда испытательный срок закончится, Йенс поинтересуется у меня и других членов общины, как ты справляешься. Тебе кажется, что ты можешь вечно пропалывать грядки и мыть полы, но, если ты хочешь стать частью семьи, а нам хочется, чтобы ты стала частью семьи, тебе придется выполнять гораздо больше обязанностей, в том числе шить и готовить. И это связано не только с замужеством, далеко не с ним… Такова наша община – во внешнем мире люди обмениваются деньгами, за которые предают и убивают, которые тратят на ненужные им предметы роскоши, мы же помогаем друг другу, не прося ничего, кроме того, что нельзя купить за деньги.