Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Что делает тебя несчастной?

– Прошлое.

– Сид Арго делает тебя счастливой?

– Да.

– И несчастной?

– Да.

– Ты хочешь стать частью общины?

– Да.

– Твое желание стать частью общины искренне?

– Нет.

– Ты хочешь стать частью общины по своей воле?

– Да.

– Ты хочешь стать частью общины ради себя?

– Нет.

– Ради кого?

– Моей сестры.

– Кого ты любишь больше – сестру или Сида Арго?

Я не отвечаю, глядя на него исподлобья. Он становится совсем бледным, неживым.

– Я не буду выбирать.

– Кого ты любишь больше – сестру или Сида Арго?

– Я не могу выбирать.

– Кого ты любишь больше?

– Молли.

– Хочешь закончить?

– Мне все равно.

– Хорошо, – кивает он, встает и обходит стол, скрываясь за моей спиной. – Выпей, – приказывает он, протягивая чашку.

Я нехотя поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Его вид избавляет от всех вопросов. Я выпиваю содержимое чашки. Вода. Меня выворачивает на пол, во рту кисло, горло саднит. Йенс помогает мне встать и укладывает на кушетку.

Погружаюсь в небытие.

9

– Во время Миссии у Христа появилось много врагов. Они боялись его и не хотели, чтобы он помогал людям, но он, несмотря ни на что, продолжал помогать тем, кто его любил.

Кеннел рассказывает малышам о Христе с таким благоговением, что те не замечают меня. Все повернуты ко входу макушками – внимают. Усаживаюсь в дальнем ряду.

– Про Христа стали распускать слухи, очень дурные слухи. Говорили, что он преступник, и народ поверил. Люди прекратили любить Иисуса, но он прощал их и ни в чем не винил. Он делал то, что делал всегда: помогал. Но врагам Христа этого было мало. Они лгали о нем, и в итоге… – он драматично замолкает. Дети перестают дышать, – ложь о нем достигла главного судьи. Его звали Понтий Пилат. Он знал, что Иисус невиновен, но был вынужден приказать распять Христа.

Светловолосый мальчик поднимает руку, но Кеннел отвечает на вопрос, даже не выслушав его:

– Распятие – это жестокое наказание, которому подвергались только самые опасные преступники. Ноги и руки Христа были приколочены к деревянному кресту гвоздями. Его принесли на гору Голгофу и оставили там. Он страдал и мучился в агонии, но не просил помощи, не кричал, не плакал. Он не злился и не проклинал врагов, он был лучше, чем они. После смерти Иисуса Понтий Пилат приказал похоронить его в гробнице, проявив великодушие и сострадание.

Девочка в первом ряду начинает хныкать. Кеннел обращает взгляд на нее и на мальчишку, что сидит за ней.

– Илай. – В голосе преподобного слышится суровая, но не враждебная строгость.

Плечи Илая опускаются. Я не вижу его лица, но уверена: он трепещет под этими холодными глазами. Даже меня они заставляют трепетать.

– Отец Кеннел, я…

– Говори правду либо ничего.

– Да, отец Кеннел.

– Ты понимаешь, в чем твоя вина?

– Да. Я ущипнул Рут.

– Это причинило ей боль. Ты понимаешь это?

– Да.

– Ты бы хотел, чтобы она сделала так же?

– Нет.

– Что нужно сделать?

– Извиниться.

Кеннел прячет руки за спину в ожидании. Девочка поворачивается, ее щечки горят румянцем.

– Извини меня, Рут.

Она поджимает губы – он причинил ей боль, но она кивает, принимая его извинения.

– Больше этого не повторится. Ни в стенах церкви, ни за ее пределами.

– Да, отец Кеннел.

– Что ж, теперь я могу вернуться к рассказу? – Кеннел растягивает рот в улыбке, и дети расслабляются. Прежде чем продолжить, Кеннел выдерживает долгую тишину, чтобы дети снова сосредоточились на истории.

– На следующее утро Мария Магдалина пришла к пещере. Она увидела, что кто-то отодвинул камень – проход туда был открыт. Она вошла внутрь, но Христа там не было. Куда же пропал Иисус?

– Воскрес, – говорит кто-то в первом ряду.

– Воскрес, – кивает Кеннел, – он явился к Марии, но не был похож на того измученного человека, который висел на кресте. Это был здоровый и сильный мужчина. Он вернулся к жизни и сказал, чтобы Мария объявила об этом остальным.

Когда урок заканчивается, каждый ребенок прощается с преподобным своим способом: кто-то пожимает ему руку, кто-то кивает, некоторым нравится, когда рука священника опускается на макушку, как бы благословляя. Покидая церковь, дети перешептываются, обсуждая услышанное. В доме Божьем они тише воды ниже травы, но на улице позволяют себе побегать и покричать. Кеннел проходит по главному ряду и останавливается рядом со мной, глядя им вслед.

– Ты плохо выглядишь, – замечает он уже обычным тоном и оглядывает так, словно видит каждую пору, морщинку и веснушку на моем лице – изучает этим пристальным, пытливым, томным взглядом, каким умеет только он.

– Не смотри так, – огрызаюсь я и вскакиваю на ноги – ошибка, теперь он еще ближе и все равно возвышается надо мной.

Он склоняет голову набок и едва уловимо улыбается уголком губ.

– Как?

Сглатываю и пробегаю глазами по скамьям, стенам, витражам – провалиться бы сквозь землю. В отличие от меня, он само совершенство – его ничто не сломит. Черт возьми, я не сомкнула глаз этой ночью…

– Ты вообще спишь?

– А ты веришь в него? – Приходится посмотреть на него.

– Полагаю, Евангелие тебя не убедит. Если не вдаваться в подробности, наука придерживается мнения, что библейский Иисус – собирательный образ или очень урезанное жизнеописание одного человека в мифологическом ключе.

– Я не об Иисусе. О Докторе.

Пытаюсь унять сердцебиение – тщетно. Он знает, что случилось. Все знает. Знает, что Доктор сделал со мной.

– Сколько раз я должен сказать: «Не суй пальцы в розетку», прежде чем ты поймешь, что это относится к тебе?

– А что прикажешь делать? Сидеть на месте? – Я теряю остатки бравады. – Я думала, ты преувеличиваешь.

– Я никогда не преувеличиваю. Тебе стоит усвоить это как можно раньше, если хочешь выжить.

– Я не боюсь.

– Это не значит, что ты в безопасности.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет.

– Почему?

– Ты жертвенна, Флоренс, как Иисус. Это погубило его. И погубит тебя, – в его голосе что-то трескается, – но ты не воскреснешь.

– И пусть.

Повисает долгая тишина. Его взгляд полон недоверия, сомнения, жалости и… нежности. Дыхание перехватывает. Не хочу, чтобы он был мил, заботлив и нежен со мной, я не смогу противиться этому, лучше пусть смотрит коршуном.

– Он отвечает на вопросы, признается во всем, но не открывает ничего. Старый добрый фокус – блестки, зеркала, музыка, немного ловкости, ты думаешь, что он тут… – Кеннел щелкает пальцами у моего левого уха, – но он здесь, а ты уже в клетке.

Он протягивает ладонь к моему лицу – на ней лежит шнурок, который еще пару секунд назад висел у