Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Извини, что заявилась без предупреждения. Хотела отдать тебе это.

Я вручаю ему коробку, но смотрю мимо него во мрак прихожей, где появляется призрачный силуэт Сида Арго: волосы торчат в разные стороны, на плече висит рюкзак, а в руках он держит баскетбольный мяч. Мой Сид. Мой лучший друг. Парень, за которого я отдала бы все на свете. И даже больше. Если бы только я знала, если бы я все рассказала ему в тот день и позвала с собой, сейчас были бы только мы, его рыжие волосы и оранжевый мяч, томик Шекспира и разговоры о замужестве через десять лет. Флоренс Арго. Мне нравится, как это звучит.

– Ты в порядке?

– Все хорошо.

Он сжимает коробку.

– Хочешь… хочешь войти?

– Твой отец не будет против?

– Он в мастерской.

– Только если я не помешаю. – Пытаюсь улыбнуться, но рот не слушается: мое лицо – маска, получается нечто вроде судороги. Я хочу войти, но нужно ли мне это? Чаще всего это не одно и то же.

– Ты не можешь мне помешать, – отмечает он и улыбается, широко и искренне. Каким же красавцем он стал, и он все еще способен улыбаться.

Отпускать воспоминания о прошлом, заталкивать их вглубь невыносимо. Внутри чешется, зудит, ноет и болит, как старый гнойный нарыв – я приказываю себе не трогать его.

– Хочешь перекусить?

– Нет, спасибо. Я поужинала.

– Что это? – Питер приподнимает коробку, оценивая тяжесть.

– У нее, точнее, у ее содержимого, есть удивительное свойство: оно приковывает внимание каждого, кто ее открывает. Пообещай, что откроешь, когда я уйду.

– Как скажешь. – Он прослеживает за моим взглядом. – Хочешь подняться в его комнату?

– Это разрешено?

– Что именно?

– Оставаться наедине с мужчиной. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

Питер застывает, и даже во мраке видно, что розовеет до самых ушей.

– Мы в доме не одни.

Я вопросительно наклоняю голову.

– Мама в спальне.

– Она здесь? Как она?

– Ты хочешь попасть в комнату Сида или нет? – ощетинивается вдруг он и уже спокойно добавляет: – Извини, мне… тяжело о ней говорить.

Он такой беззащитный и маленький, как в тот день, во время похорон Сида. Я кладу руку ему на плечо и сжимаю, отчего он замирает, перестает дышать.

Он берет со столика масляную лампу и в ее колышущемся свете провожает до комнаты Сида. Открывает дверь и пропускает меня вперед. Тишина. Ужасно тихо. Часы над дверью не тикают, кровать аккуратно заправлена, зеркало стоит лицом к стене. Я выросла, я повзрослела – мне почти двадцать пять, а Сид Арго, мой Сид Арго, навсегда останется семнадцатилетним. Эта комната навсегда останется такой. Это так несправедливо. На письменном столе лежат старые учебники и тетради – провожу по ним рукой, собирая пыль.

– Мама очень трепетно относилась к этой комнате. Она так расстроилась, когда я взял «Коллекционера». Тогда я так и не прочитал его.

– Но в итоге прочитал?

Он кивает.

– Это любимая книга Сида.

– Понравилось?

– Калибан. Я его понимаю.

– Понимаешь?

– Когда любишь, порой совершаешь плохие поступки.

– Калибан не любил Миранду – он хотел ею обладать. Это не одно и то же.

Он задумывается. Похоже, эта мысль не приходила ему в голову.

Я провожу рукой по одеялу в глупой надежде почувствовать его тепло и запах, словно он вышел несколько минут назад, словно появится за плечом Пита и скажет, что мама приготовила пирог и мы обязаны его попробовать. Я давно не позволяла себе заходить так далеко, думала, воспоминания выветрились. Но я помню.

Это уже не та комната, в которой я нашла его дневник: полки покрылись пылью, страницы тетрадей пожелтели, одежда в шкафу утратила запах хозяина. У него была аллергия на цитрусовые, но он пах апельсинами. Или мне так казалось…

– Тут пыльно.

– Как и в любом музее.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с серо-голубыми глазами.

– Зачем ты так?

Он сжимает челюсти.

– Ты винишь его, да?

– Виню?

– За то, что он сделал.

Он опускает взгляд и уставляется в невидимую точку на полу.

– Какая разница, что я думаю…

Я делаю несколько шагов к нему.

– Для меня есть разница.

– Если бы выбирал я, Синтия была бы мертва.

– Если бы выбирала я, мертв был бы лишь Реднер.

– Это уже не имеет значения. Один человек сказал мне, что прошлое – это заколоченный дом и нет нужды к нему возвращаться.

Я сглатываю. Тому, кто живет прошлым, больно это слышать. Ему тоже больно, но он притворяется сильным, храбрится, как мальчишка в картонных доспехах.

– Я уважаю его выбор. Я уважаю выбор Сида, – произношу я, тщательно и четко проговаривая каждый слог.

– Ты ненавидела его за это.

– Это неправда.

– Правда. В тот день, когда ты пришла к нам домой после похорон, ты плакала в этой комнате и говорила, что ненавидишь его. Я слышал.

– Подслушивал.

На миг я прячу лицо в ладонях. Хочу скрыться, спрятаться от него. От себя.

– Я не думала так на самом деле.

– Думала. Знаю, что думала. Потому что я думал так же.

Он отступает, лампа дрожит в его руках, и свет вместе с ней.

– Хочешь увидеть, к чему привело его геройство? Хочешь?

Он быстро сокращает между нами дистанцию, хватает за руку и тянет в коридор.

– Смотри.

Он открывает дверь в спальню, освещенную тусклым светом сумерек. На кровати сидит женщина и раскачивается, как игрушка на приборной панели, словно прекратить это не в ее власти. Взад-вперед. Взад-вперед.

Она не с нами, не в этом мире, но и не во внешнем – в ином, третьем. Я догадывалась о его существовании, но не подозревала, что он доступен живым. Не осмеливаюсь подойти к ней близко и нарушить ее одиночество. В сумраке едва вижу ее черты, но, когда она начинает шептать нечто бессвязное, я узнаю́ голос и в ужасе отшатываюсь. Сердце падает, язык становится тяжелым и сухим. Миссис Арго. Мудрая, теплая, светлая миссис Арго, которая пекла пироги, наливала чай и накрывала мою руку своей, стала призраком прежней себя, сломалась, как фарфоровая кукла, разлетелась на кусочки по комнате – ее не собрать воедино.

– Что с ней? – хриплю я.

– После смерти Сида она не оправилась.

– Все было хорошо, когда я уезжала.

– Это было семь лет назад.

– Я говорила с ней. Я видела, я… Она была сильной.

– Нет. Ее заставили быть сильной. Это не одно и то же.

– Она была самым сильным человеком, кого я знала, – говорю я, и голос срывается от слез. – Она была самым сильным человеком,