Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Он прижимает меня к груди, гладя по затылку. В его теплых объятиях я затихаю, дрожь отпускает. Закрываю глаза. Его сердце колотится. Кадры прошлого немым фильмом проносятся в сознании. Пытаюсь остановить их, выбросить кассету, уничтожить, но она продолжает играть. В ушах звенит, и только гулкое сердцебиение Питера, его крепкие руки, удерживающие меня от падения, и запах – дерева, сена, полевой травы – помогают оставаться в этом мире.

– Она понимает, что происходит? – спрашиваю я, нехотя отстраняясь.

– Она не говорит, поэтому мы не знаем.

– Вы показывали ее врачу? Не Гарднеру.

Он поджимает губы.

– Они говорили, что это деменция. Я читал об этом. Сильный стресс может вызывать псевдодеменцию. Она выражается как настоящая деменция и обусловлена функциональными нарушениями – причина в расстройстве психики. Она пыталась убить себя. Отец вытащил ее из петли, и с тех пор она не здесь. Она давно была не с нами, постепенно отстранялась. Со временем от нее ничего не осталось.

– Это обратимо?

– Я не знаю. Но сейчас нам не позволено покидать Корк. Отец не хочет покидать его. Работа для него превыше всего, поэтому он чуть с ума не сошел, когда его лишили ее. Доктор стал для него спасением, вернул в строй. А мама… Он никогда не любил ее так, как она того заслуживала. Он верит, что ей помогут лишь молитвы. Молится за нее перед сном, но, если бы Бог существовал, сделал бы он с ней такое? Если да, то я его ненавижу.

Его плечи опускаются, он пытается проглотить рыдания, засевшие глубоко внутри, но он не плачет и не заплачет – знает, что не может себе этого позволить. Но ему всего семнадцать. Он не должен знать, как физически больно сдерживать слезы, не должен мастерить кресты для могил и работать по двенадцать часов в сутки. Он должен сидеть за партой, влюбляться, получать опыт и знания, которые помогут ему сбежать.

– Пару лет назад умер мой дед, а за ним бабушка. Они оставили нам дом в Огайо.

Я замираю в страхе спугнуть надежду.

– Отец продал его, а деньги отдал Доктору на развитие общины. Конюшня, лошади, вся амуниция и рабочие инструменты куплены на наши деньги, поэтому Гарднер позволяет нам там работать. Когда отец это сделал, мы сильно поругались и с тех пор не ладим. – На миг он поднимает взгляд к потолку, рывком выдыхает, и я улавливаю влажный блеск в глазах. – Пока Гарднер у власти… – Он качает головой. – Пока он здесь… – Снова не то. – Я думал, что ад наступил после смерти Сида, но на самом деле он наступил после приезда Доктора.

Я обнимаю его за шею и прижимаю к себе, глажу по спине. Он дрожит под моими руками. Когда я отпускаю его, он проводит ладонями по сухим щекам, забирает лампу и выходит из комнаты. Его тень удаляется, половицы скрипят. Я следую за ним в его спальню, где не была раньше. Останавливаюсь в проеме, не решаясь войти без разрешения. Обстановка спартанская: одинокая кровать у окна, шкаф у противоположной стены. Рядом с кроватью стол, который едва похож на учебный. И только гитара, прикорнувшая в углу, дает надежду. Его душа не должна покрыться пылью.

– Ты играешь?

– Иногда.

Сид не умел играть. Говорил, у него нет музыкального слуха.

– Сыграешь мне что-нибудь?

Его озадачивает моя просьба, но он выполняет ее. Оставляет лампу на столе и присаживается на кровать, положив гитару на бедро. Я устраиваюсь на стуле. Пит проводит по струнам. Не понимаю, как люди укрощают их, но у него получается, и я отдаюсь мелодии: нежной, но тревожной, незнакомой, но будто родной – плыву в оранжевом мареве, пока Пит перебирает струны, так, словно это так же просто, как дышать. Так же, как когда-то делал Сид на баскетбольной площадке, кидая мяч в корзину, почти не глядя. В воображении невольно встает картина: треск костра, запах горящего дерева, шелест листьев, и мы сидим вчетвером вокруг огня – я, Молли, Сид и Питер, и нам так хорошо и спокойно вместе, что мы решаем не возвращаться, остаться в лесу навсегда. Сид, ты бы хотел этого?

– Чья она? – спрашиваю я, когда он откладывает гитару.

– Моя. Я сочинил ее в тот день, когда узнал, что ты приехала.

– Кто научил тебя играть? Отец?

– Нет. Я сам.

– Сам?

– Сам.

Он подходит к столу, достает из ящика что-то, обернутое в льняную ткань, и протягивает мне. Это рамка с фотографией, той самой фотографией, где Пит, нацепивший красный колпак и клоунский нос, кривляется на камеру. Губы Джонатана тронула легкая улыбка. На торте горит свеча – шестнадцать. Тот редкий кадр, где Пит еще радуется жизни, а Сид выглядит как инопланетянин. Провожу по необработанному краю рамки, ощущая шершавое дерево подушечками пальцев.

– Ее я тоже сделал сам.

– Не хочешь оставить себе?

– Я же обещал фотографию.

– Почему ты ее прячешь?

– В общине к фотографиям относятся с опаской. Все втихую хранят старые, но новые делать запрещено, да и нечем.

– Почему тебе не нравится Доктор? Он поил тебя чаем?

Кивок.

– Тебя это не испугало?

– Испугало.

Если людей нельзя удержать силой, им надо дать то, во что они могут верить.

– Он предлагал тебе что-то?

– Да. Но я не согласился.

– Что?

– Ты знаешь.

Этими словами он дает мне под дых. Если бы Доктор предложил мне то, чего я жажду… я не нашла бы в себе сил отказаться.

– Я могу… – я запинаюсь, – я должна вывести его на чистую воду.

– Как?

– Это не совсем верный вопрос.

Он непонимающе смотрит на меня.

– Главное, кто мне поможет.

– И кто же?

– Преподобный.

Он резко меняется в лице, белеет как полотно, подбородок начинает дрожать то ли от страха, то ли от возмущения.

– Ты ему веришь? Он правая рука Доктора.

– Все не так, как кажется.

Я встаю и подхожу ближе, растираю его плечи в попытке успокоить, унять его дрожь.

– Мне нужна помощь. И только он может мне помочь.

– Я могу, – с горячностью шепчет он, ткнув себя в грудь, – он предаст тебя.

– Просто знай, что я делаю это не ради себя. Я делаю это для Молли. И для тебя.

11

Оцепенение. Ни тела. Ни души. Я как игрушка, из которой вытащили наполнитель. Раз за разом прокручиваю в голове план, и чем дольше я это делаю, тем томительнее становится ожидание. Кроме меня и Кеннела, никто не знает, что мы собираемся сделать. Он может убить меня, вывезти в лес и закопать под табличкой «Добро