Три вида удачи - Ким Харрисон

Меня пробрала дрожь, когда тень, оживлявшая Даррелл, вспыхнула и исчезла, спасаясь от этой сырой, звериной силы. Жалобный стон сорвался с Плака — он был лишь бледной, угасающей дымкой.

— Отпусти меня, — прошептала я, в ужасе. Если эта тень коснётся Плака, она убьёт его. Вот почему остальные бежали. Она слишком велика. Она уничтожит нас всех.

— Идиот! — взвыла Эшли, не осознавая опасности. — Ты сделал его инертным? Дросс был единственным, что держало тень на расстоянии! А если тени используют его, чтобы вызвать взрыв?

Но резы исчезли, и осталась лишь одна тень — только что рождённая, не ведающая ничего, кроме голода. Истории были правы. Магия через дросс создаёт тень. А Бенедикт использовал много дросса.

— Останови её! — крикнул Херм, когда Эшли рванула к лестнице, ее каблуки застучали.

Хватка Бенедикта на мне исчезла — он бросился за ней. Я ударилась о доски и, видя мир как через туннель, поползла к Плаку.

— Плак, — прохрипела я.

Эшли взвизгнула, когда Херм повалил её.

— Куда это ты собралась, мисси? — процедил он.

Я не могла отвести взгляд от дымки, которая когда-то была моей тенью, моей прекрасной тенью. Пока Бенедикт и Херм боролись с Эшли, я собирала холодную мглу Плака к себе, насколько могла. Он молчал — ни пузырька, ни искры в моих мыслях, — пока я сидела на сцене и пыталась удержать его.

Плак уже умирал у меня на руках однажды. Я не выдержу, если это случится снова.

Он был лишь туманной мыслью и продолжал ускользать.

Слёзы текли, пока я пыталась удержать его. Его присутствие стало тёплым, и я обернула его большей частью себя, остужая, туша дроссовый огонь, который всё ещё жёг его — жёг нас обоих.

Глупая, упрямая тень, — мысленно укорила я, с разбитым сердцем, чувствуя, как ноет нога и кровь пачкает серые искажения. Зачем ты это сделал?

Потому что ты — моя, — прозвучало в моих мыслях, мягко, как снег на тихой, холодной ночи.

Дыхание перехватило, слёзы исчезли. Он был жив. Будет жив. Если только тень, созданная Бенедиктом, не убьёт нас.

Лицо было мокрым, в ладонях — слабый холод. Я искала её — покалывание, поднимающее волосы на затылке. Она была здесь. Ждала.

— Она сбежала, — сказал Бенедикт, подходя, и протянутая рука отдёрнулась, когда он увидел мою ладонь — красную, липкую, прижатую к бедру. — Но я вернул наши лодстоуны, — добавил он, и я вздрогнула, когда он вложил в мою руку чисто-зелёный камень, будто это могло всё исправить.

Может, и смогу…

— Ты можешь идти? — спросил Бенедикт, рука его дрожала на моём плече. — Насколько всё плохо? Резы ушли. Нам нужно уходить, пока они не вернулись.

— Боюсь, это уже невозможно, — прошептал Херм, останавливаясь, глядя на пустые кресла. — Ты создал чертовски сильную тень, Стром.

Его губы приоткрылись, будто только сейчас до него дошло.

— Я… что?

Я вложила свободную руку в его ладонь и сжала.

— Ты спас Плака, — прошептала я, даже когда сердце ныло от понимания цены. — Спасибо.

— Я уведу её, — сказал Херм, не сводя глаз с закручивающегося чёрного тумана, который начинал обретать форму. — Она слишком большая, чтобы ее можно было удержать. Даже десятью жезлами и пятью ткачами. — Его челюсть сжалась от горя и вины. — Это моя епитимья.

Но, чувствуя края своего пустого лодстоуна, я знала — эта дикая тень не пойдёт за Хермом. Она будет висеть над инертным дроссом, выслеживать улицы.

Мои улицы.

Если я ничего не сделаю.

— Конечно. Возьми Бенни с собой, — сказала я, поднимаясь с помощью Бенедикта. Я хотела лишь одного — чтобы они ушли.

Бенедикт моргнул, ошеломлённый. Потом увидел в моей руке пустой камень — прозрачный, ловящий лунный свет и кажущийся зелёной водой. Он побледнел, сильнее сжал меня.

— Я создал эту тень. И я никуда не уйду.

Позади него новая тень сгущалась, издавая странный вой, как больной ветер. Одна моя ладонь прижимала бедро — жгло, будто в огне. В другой руке маленькая чёрная тень, свернувшись от боли, подняла голову и зашипела на дикую энергию перед нами.

— Вам обоим нужно уходить, — сказала я, и Херм перевёл на меня взгляд. — Эта тень из дросса должна быть поймана, иначе она затопит улицы.

— Ты её не поймаешь! — выдохнул Херм.

— Я её создал, — перебил Бенедикт. — Я и поймаю.

Я моргнула, глядя на него так, как видел его Плак — сияющим светом.

— Господи, какой же ты красивый, — сказала я.

Он побледнел ещё сильнее, решив, что я сошла с ума. Но я видела всё ясно. Я никогда не видела так ясно.

— Грейди, она слишком большая, — сказал Херм. — Нам нужно уходить. Пусть ополчение взорвёт аудиторию. Уничтожит её.

Но это лишь разнесёт инертный дросс по Сент-Уноку, притянет ещё больше тени.

Я почувствовала, как Плак молча соглашается, его мысль пузырится во мне, как крошащийся лёд, пока в голову не пришла идея.

Я не собиралась загонять её в ловушку.

Я собиралась заманить её в маленький камень и оставить там.

Я улыбнулась и коснулась щетинистого лица Бенедикта, поражаясь, какой он тёплый.

— Не позволяй ополчению взрывать аудиторию, ладно? Пообещай.

— Это моя тень, а не твоя! — воскликнул он, а потом вскрикнул, когда я толкнула его к лестнице. — Я не оставлю тебя, Петра!

— Прости, Плак, — прошептала я, снимая гладкую, шёлковую змейку с запястья; крошечные уколы страха и злости впились в меня. — Береги Бенни. Пожалуйста.

Я тебе не нянька, — ледяной мыслью пронзило меня, когда я передала его Херму. И он исчез в его руках, моя тень шипела на меня от злости.

— Ты чёртов дурак, — сказал Херм и толкнул Бенедикта. — Беги, идиот. Если кто и справится — так это твоя девчонка.

— Я не уйду! Отвали, старик! — Бенедикт замахнулся на Херма, но тот перехватил удар, вывернул ему запястье в болезненном захвате.

Восемь великолепных секунд я наблюдала, как Херм проталкивает Бенедикта к лестнице — одной рукой удерживая его, другой отбиваясь от несуществующей змеи.

Пока смутная потребность не зашипела у меня в голове, и я не развернулась, выдёргивая ногу из холодной дымки.

Змеиная голова качалась, ориентируясь на меня — пока не поняла, как сделать глаза, и не нашла меня.

Я изучала поднимающуюся тень.

Она не думала, как Плак. Не знала боли. Не знала жертвы. Не знала любви.

Она знала только голод.

— Я ткач, которому ты будешь подчиняться, — сказала я, голос дрожал, когда тонкий ледяной усик