Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

Авертер опять резко обернулся к матери:

— Так значит, ты всё-таки знала⁈ Ты обо всём знала, ты…

— Лорд Дигаус, — спокойно обратился к безмолвно наблюдающему за происходящим судье магистр Эйгон. — Я узнал об этой истории на исповеди моего ученика несколько лет назад и, как это ни прискорбно, был вынужден нарушить сейчас эту тайну не просто так. Мне больно признаваться в этом, но возможно, я не стал бы ворошить былое, если бы… Я не сразу засомневался в виновности сына своего старого друга, сына, которого знал ещё ребёнком — люди имеют свойство кардинально меняться. Но Аеку Ригсу тоже перерезали горло, и как минимум в этой смерти Содель Бекхейм однозначно не виноват. Совпадение?

— Вы выдвигаете сейчас серьёзные… очень серьёзные обвинения, магистр Трикстер, — медленно проговорил судья Дигаус. — Пока что они не озвучены, тем не менее, они очевидны. Есть ли у вас ещё какие-то доказательства?

— Плащ подходит по размеру, впрочем, я думаю, что это только маленький кусочек мозаики. Как уже говорилось, не буду повторяться, Аека Ригса на участие в преступлении толкнула семейная беда и желание вызволить из-за решётки младшего брата. Для залога требовалась немалая для простого слуги сумма, был внесён аванс, вероятно, от встречи в лесу гойдел Аек ждал получения оставшейся обещанной ему суммы, однако так и не дождался, более того, нашёл свою смерть. Однако я поинтересовался судьбой брата и внезапно выяснил, что Ригс-младший уже на свободе. Кто-то внёс и вторую часть, доброжелатель назвал имя, мужское, явно фальшивое, но так и не показал лица. Тем не менее, гойдел, который принимал залог, обратил внимание на обувь посетителя. Это была женская обувь, весьма изящного размера, как и сам таинственный некто…

— Это не… — начал было судья, а магистр наклонил голову:

— Обвинение леди Карисы в убийстве одной из любовниц её мужа, возможно, случайном, а так же в убийстве свёкра, очевидно преднамеренном и хорошо продуманном, не является моей нынешней целью. В то же время умалчивать об открывшихся мне фактах я более не имею права. Что будет с леди Карисой дальше — решать уже не мне.

— Но каков мотив? — наконец, пришёл в себя Обвинитель, приподнимаясь со своего стула, на котором сидел до этого, как приклеенная марионетка с полуоткрытым ртом. — Мотив леди Айтарус очевиден, возможно, она хотя бы рассчитывала на какое-то наследство лорда Бэкхейма, но леди… леди не нуждалась.

— Я могу только догадываться, — магистр искоса взглянул на Авертера. — Но, возможно, леди сама нам расскажет? Как минимум, мой ученик имеет право знать правду о своём отце… и матери.

Леди Кариса молчала.

— Что ж, нет, так нет. Повторяю, моя задача на сегодня — доказательство полной невиновности леди Римии Айтарус, а с её делом есть ещё несколько непроговорённых моментов, и здесь уже несколько другая история. Я имею в виду рубиновое кольцо.

— Магистр Эйгон! — начал было лорд Ликор, но глава Ордена герехтеров остановил его одним суровым лаконичным жестом:

— Прошу прощения, Ликор, но я не буду молчать. Твой сын поступил мерзко, как тогда, когда забрал кольцо с мёртвого тела собственного деда, так и тогда, когда, поняв, что его манёвр с попыткой его продажи не остался незамеченным, попытался обвинить во всём эту бедную девушку. И ты поступаешь мерзко, прикрывая его ценой её жизни, хотя твоему отпрыску казнь не грозит, максимум — год в Хорренской Подкове, но и это не факт…

— Да как вы смеете! — завизжала леди Асгая. — Как вы…

— Молчать! — резко выкрикнул судья Дигаус, и тишина обрушилась на наши головы, словно таз с ледяной водой.

* * *

Не знаю, как я досидела до конца судебного заседания. Как досидел, точнее, достоял Авертер, невыносимо бледный, застывший на месте каменным изваянием. Леди Асгая замолчала только когда к ней подошли двое служителей, явно намеревавшиеся вывести скандальную свидетельницу прочь из зала.

Лавтур закрыл лицо ладонями и не убирал их до самого конца, хотя на вопросы всё же отвечал, плаксиво, как ребёнок, уверенный, что ему всё равно в итоге простят любые прегрешения, просто потому, что он такой замечательный.

Слишком ярко накрашенная гойда, о которой я успела забыть, оказалась работницей некоего столичного борделя, одной из тех, к кому иногда захаживал неугомонный Лавтур. Возможно, это была та самая знакомая сестры Лиоки, как знать… Уставившись на магистра Эйгона, очевидно, для моральной поддержки, гойда Тива рассказала, что молодой лорд, её постоянный клиент, пообещал ей неплохое вознаграждение за помощь в продаже кольца: самому ему явно не хотелось мелькать в тех криминальных местечках, о которых ему в силу благородства и знатности и знать-то было не положено. Наивная девчонка, всего год как приехавшая в Хоррен из провинции, жадная до лёгкой добычи, согласилась — и только чудом умудрилась сбежать от полицейской облавы, после чего пыл её существенно поугас, и в обмен на покровительство ордена герехтеров гойда Тива с радостью закладывала своего неблагонадёжного клиента: не просто отдал ей кольцо, но и честно разболтал, что действительно зашёл в тот чёрный день к деду, настропалённый навязчивыми просьбами матери, переживавшей, что наследство достанется более общительному старшему внуку… Впрочем, просьбы могли бы и не подействовать, если бы не неприятный карточный проигрыш, случившийся аккурат за несколько дней до печального события. После дня рождения матери Лавтур набрался — в прямом и переносном смысле — смелости и двинулся к деду, но нашёл его уже мёртвым. В ужасе попытался нащупать пульс на шее, но вместо этого обнаружил кольцо. После чего решил, что деду колечко уже без надобности, а вот ему, Лавтуру, оно очень даже пригодится…

К сожалению — хотя в тот момент мне было совершенно не до этих сожалений — желание Лавтура подставить меня было очевидным. Если на выбор исполнительницы для продажи украшения мог ещё повлиять случай, и её схожесть со мной была не более чем совпадением, то попадание кольца в мою комнату явно было следствием обиды младшего Бэкхейма на ссору с Мариссой и понимания, что от украшения так просто не избавиться. Так или иначе, но кольцо оказалось у меня. Впрочем, Лавтур, в итоге разрыдавшийся у матери на плече, до последнего отрицал своё участие в таинственном перемещении кольца из его покоев в мою подушку. Лавтур рыдал, так и не открывая глаз, леди Асгая вторила ему, всхлипывая и поскуливая, судья потихоньку багровел: суд превращался в фарс, а я думала о последнем «прости» лорда Ликора. Возможно — да нет, я была почти уверена! — что отец или мать Лавтура