Обреченные души - Жаклин Уайт

Его сила. Магия крови.

Боль превзошла все, что я когда-либо испытывала от него раньше. Это было стихийным, первобытным. Сырая сила бога, беспрепятственно вливающаяся в смертную плоть. Тогда я закричала, забыв обо всяком притворстве удовольствия, когда агония поглотила меня. Зрение затуманилось, по краям начала сгущаться тьма.

Кровь — моя кровь — текла свободно: не только из растертых запястий, но и из-под его пальцев, из тех мест, где его магия вырезала невидимые раны на моей плоти. Багровые ручейки рисовали узоры на моем обнаженном теле, стекая к ногам на каменный пол.

Сквозь пелену боли я увидела, как изменилось его выражение лица, как голод в его глазах сменился чем-то другим — замешательством, затем проступающим ужасом. Он посмотрел на свои руки, на кровь, покрывающую их, словно видел их впервые. Свечение в его глазах мигнуло: человечность на мгновение взяла верх над божественностью.

— Что… — начал он; его голос сорвался.

Мой рот наполнился медью: теплой и густой, заглушающей любые слова, которые я могла бы произнести. Вместо этого она с кашлем вылилась через губы, стекая по подбородку, чтобы слиться с кровью, струящейся из ран на боках. Ран, которые он нанес нечаянно — не принимая сознательного решения уничтожить игрушку, с которой играл.

Где-то далеко, но настойчиво, я услышала другой голос — Смерть звал меня по имени с растущей тревогой.

Но я не могла ответить и ему. Все, на чем я могла сосредоточиться, была боль.

Руки Валена все еще сжимали мою талию, удерживая меня, но они больше не горели магией. Теперь они дрожали: пальцы, которые только что рвали плоть и вены, внезапно стали неуверенными. Я с отстраненным восхищением наблюдала, как он осторожно поддерживает меня, принимая мой вес, чтобы кандалы больше не впивались в запястья.

— Держись, — пробормотал он, но кому — мне или себе, — я не могла сказать. — Просто держись.

Одна рука покинула мою талию, чтобы повозиться с замками на кандалах: движения были нетипично неуклюжими. Его руки тряслись, пока он работал с механизмами: пальцы скользили в крови, покрывавшей оба наших тела.

Первый кандал поддался, и моя правая рука безвольно упала вдоль тела, послав по мне новую волну агонии. Возможно, я закричала. Я не могла быть уверена. Сам звук, казалось, доносился издалека, приглушенный ревом в ушах, который совпадал с ритмом моего слабеющего сердца.

Лицо Валена теперь было близко к моему, когда он потянулся ко второму кандалу: его черты исказились от концентрации. Моя кровь была размазана по его медной коже, пачкая его идеальное лицо, спутывая темные волосы, упавшие на лоб. Его челюсти сжались так сильно, что я видела, как под кожей дергается мышца, а на виске пульсирует вена.

Второй кандал расстегнулся, и я полностью рухнула, не в силах выдержать собственный вес. Вален поймал меня: его руки обвили мое сломанное тело с неожиданной нежностью. Он опустил меня на пол, опустившись рядом на колени: его руки зависли над ранами на моих боках, словно он не решался к ним прикоснуться.

— Я могу это исправить, — пробормотал он, но в его голосе не было убежденности. — Я могу…

Его руки опустились, прижимаясь к самым страшным ранам, и новая агония взорвалась в моем теле. Я снова закричала; звук вырвался из горла, как нечто живое. Вален отшатнулся, словно обожженный, его глаза расширились еще больше.

— Становится хуже, — сказал он; в его повышающемся голосе звучало нечто, очень похожее на панику. — Оно отторгает меня, оно все еще питается…

Он осекся, глядя на свои руки с нарастающим ужасом. Они были покрыты моей кровью, но под алой коркой его кожа все еще пульсировала силой — под поверхностью были видны светящиеся вены, словно его божественная сущность вырвалась из смертного сосуда и не могла быть загнана обратно.

Несмотря на боль, несмотря на темноту, подкрадывающуюся все ближе к краям зрения, я почувствовала прилив чего-то похожего на триумф. Я сделала это. Я пробилась сквозь его осторожный контроль, заставила его забыться настолько полно, что его сила обернулась против него так же верно, как она обернулась против меня.

Я выдавила улыбку, чувствуя, как кровь пузырится на губах.

— Ты… проиграл, — прошептала я едва слышно.

Он резко вскинул голову; его глаза встретились с моими со вспышкой знакомого гнева, который так долго определял наши отношения. Но теперь под ним было что-то новое — что-то почти похожее на страх.

— Это не игра, Мирей, — прорычал он, но эффект был несколько смазан дрожью в его голосе. — Ты умираешь.

— Оно того… стоило, — выдавила я, все еще улыбаясь сквозь кровь. — Чтобы увидеть… твое лицо… таким.

Его выражение лица посуровело: минутная уязвимость уступила место более знакомой маске холодной ярости. Но его руки все еще дрожали, когда он снова попытался остановить кровотечение, прижимая их к моим ранам с новой решимостью.

Боль, когда он прикасался ко мне, была невыносимой — раскаленная добела агония, стирающая мысли. Кажется, я потеряла сознание на мгновение, потому что, когда я в следующий раз осознала происходящее, Вален больше не прикасался ко мне. Он отступил, поднялся на ноги и смотрел на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица.

— Я могу позволить тебе умереть, — тихо сказал он. — Это было бы милосердием. Ты умоляла об этом с самого начала.

Прежде чем я успела ответить, новый голос прорезал тяжелый воздух моей камеры — на этот раз не в моей голове, а слышимый, доносящийся из соседней камеры. Голос Смерти, но отличающийся от того, как он говорил со мной: более холодный, более формальный, с оттенком презрения, которого я никогда не слышала в свой адрес.

— Ты снова сломал свою игрушку, брат?

Вален резко вскинул голову, его внимание переключилось на стену, отделявшую мою камеру от камеры Смерти. Его выражение лица полностью ожесточилось: любая уязвимость захлопнулась за маской холодного презрения.

— Тебя это не касается, брат, — ответил он; к его голосу вернулась часть обычного контроля.

Смерть рассмеялся; звук странным эхом отразился от камня.

— Разве? Я уже спасал ее однажды, могу сделать это снова.

Я уплывала слишком далеко от самой себя: боль создавала странную дистанцию между моим разумом и слабеющим телом. Боги играют в свои божественные игры. В этом был какой-то ужасный смысл.

— Что ты дашь мне на этот раз, Вхарок? — использование Смертью имени бога казалось преднамеренно провокационным. — Ты уже снял две мои цепи. Сколько еще ты снимешь, чтобы спасти свою