Потусторонние истории - Эдит Уортон

* * *

Герцог объявил родным и знакомым, что супруга его скончалась в результате злоупотребления крепленым вином со специями и омлетом из молоки карпа за ужином, который велела приготовить в честь его возвращения. А через год он привез на виллу новую герцогиню, которая подарила ему одного сына и пять дочерей.

V

Небо затянулось и приобрело стальной оттенок; на его фоне – бледно-желтая и непостижимая – мрачнела вилла. По парку гулял ветер, срывая то тут, то там пожелтевшие листья с платанов, а холмы на другой стороне долины налились пурпуром, словно грозовые тучи.

* * *

– И что же статуя?.. – напомнил я.

– Ах да, статуя. Вот что сказала мне бабушка, сэр, на этой самой скамейке, где мы в вами теперь сидим. Она, конечно же, боготворила герцогиню, как всякая девчонка ее лет боготворит прекрасную добрую госпожу, поэтому ночь у ней, сами понимаете, выдалась ужасная. К герцогине ее не пустили, и бабка просидела, скрючившись в уголке, слыша лишь доносившиеся из покоев крики и видя, как обезумевшие горничные мечутся туда-сюда и как в дверях то и дело появляется вытянутое лицо герцога. Капеллан стоял тут же, притаившись в передней, и не поднимал глаз от требника. Никто не обратил на бедняжку внимания ни в ту ночь, ни на следующее утро, и ближе к сумеркам, когда всех оповестили, что герцогини больше нет в живых, с ней случился благочестивый порыв помолиться за свою госпожу. Так вот, никем не замеченная, она прокралась в часовню. Внутри было мрачно и пусто, как вдруг, пройдя чуть дальше, бабушка услыхала тихий стон! Приблизившись к статуе, она увидела, что мраморное лицо, накануне такое милое и умиротворенное, приобрело известный вам вид, а из губ исходил тот самый стон. У моей бабки кровь застыла в жилах, хотя закричать она, как потом рассказывала, почему-то не сумела, а просто развернулась и выбежала прочь. В галерее она потеряла сознание, а когда очнулась, то узнала, что герцог наглухо замуровал вход в часовню и запретил кому-либо туда входить… До самой смерти герцога злополучное место больше не открывали, и новый наследник, войдя туда со своими слугами десять лет спустя, впервые увидал тот кошмар, который моя бабушка так долго хранила в сердце…

– А что же крипта? – спросил я. – Ее в конце концов открыли?

– Упаси Боже, сэр! – вскричал старик, крестясь. – Вы разве забыли о предостережении герцогини, что реликвии лучше не тревожить?

1901

Колокольчик горничной

I

Случилось это осенью того года, когда я переболела брюшным тифом. После трех месяцев в больнице я выглядела настолько слабой и истощенной, что две дамы, к которым я обратилась за работой, просто-напросто побоялись меня нанять. Денег у меня почти не осталось, и спустя еще два месяца жизни в приюте, в течение которых я слонялась по агентствам, откликаясь на каждое мало-мальски приличное объявление о найме, я почти потеряла всякую надежду. Веса во мне от беспокойства не прибавилось, и я уже не чаяла, что мне когда-нибудь повезет. И вдруг удача улыбнулась – во всяком случае, именно так я это восприняла.

Я случайно встретила миссис Райлтон – подругу той леди, что когда-то вывезла меня в Штаты, – и мы разговорились. Вид у миссис Райлтон всегда был очень доброжелательный. Она спросила, отчего я такая бледная, и, услыхав ответ, сказала:

– Что ж, Хартли, похоже, у меня как раз есть для тебя подходящая работа. Заходи завтра, потолкуем.

На следующий день она объяснила, что подыскивает горничную для своей племянницы, миссис Бримптон. Эта молодая еще дама страдала от какого-то недуга и не выносила суету городской жизни, поэтому постоянно проживала в загородной усадьбе на Гудзоне.

– Так вот, Хартли, – своим обычным жизнерадостным тоном продолжала миссис Райлтон, отчего я, как всегда, воспряла духом, – хочу, чтобы ты понимала: место, куда я тебя отправляю, веселым не назовешь. Дом моей племянницы большой и мрачный, сама она – особа слабонервная, меланхоличная, муж ее по большей части отсутствует, а дети умерли. Я ни за что не заперла бы такую румяную и бодрую девушку, какой ты была год назад, в этот склеп. Но сейчас ты и сама не пышешь здоровьем, правда? Поэтому спокойное жилье на свежем воздухе, здоровое питание и строгий распорядок дня, думаю, пойдут тебе на пользу. Не пойми меня превратно, – добавила она, видимо заметив, что я чуть приуныла, – тебе там, может, будет и скучновато, но плохо точно не будет. Моя племянница – ангел. Ее бывшая горничная, что скончалась прошлой весной, прослужила у нее двадцать лет и боготворила каждый ее шаг. Миссис Бримптон ко всем добра, а у доброй госпожи, как ты знаешь, и домочадцы незлобивые, поэтому ты наверняка поладишь с остальной прислугой. К тому же лучше тебя для моей племянницы никого не найти: спокойная, воспитанная, да еще и образованна выше своего положения. Ты ведь читаешь вслух, верно? Это хорошо, моя племянница обожает, когда ей читают вслух. Она мечтает о девушке, которая была бы ей как компаньонка, вроде прежней ее горничной, – бедняжка по ней очень скучает, ведь она так одинока… Ну что, согласна?

– Да, мэм, – ответила я. – Одиночества я не боюсь.

– Вот и славно! С моей рекомендацией тебя обязательно возьмут. Я тотчас ей телеграфирую, а ты поезжай с полуденным поездом. Племянница сейчас без личной прислуги, поэтому я бы времени не теряла.

Она меня почти уговорила, однако, чтобы рассеять последние сомнения, я спросила:

– А что насчет хозяина, мэм?

– Его там практически не бывает, поверь мне, – быстро ответила миссис Райлтон и вдруг добавила: – А когда он там, лучше не попадаться ему на глаза.

Я села на поезд и прибыла на станцию около четырех часов пополудни. Там меня уже ждала повозка, и кучер припустил что было мочи. Стоял хмурый октябрьский вечер, в воздухе пахло дождем, и когда мы свернули во владения Бримптонов, почти совсем стемнело. Протрясясь мили две по лесу, повозка въехала на покрытый гравием двор, плотно окруженный высоким темным кустарником. В окнах свет не горел – дом, надо сказать, и в самом деле выглядел мрачновато.

Кучера я ни о чем расспрашивать не стала, потому как не имела привычки составлять свое мнение о новых хозяевах со слов других слуг. Всегда лучше подождать и решить самой. Но по всему было видно,