Золотая красота - Лилит Винсент

— Ложись! — вскрикивает она.

Я пригибаюсь. Грохот выстрела оставляет звон в ушах. Оглянувшись, я вижу миссис Джексон, которая падает на пол с пулей в голове. Или то, что когда-то было миссис Джексон, церковной уборщицей. На ее шее видны следы зубов, а перед платья в цветочек пропитан кровью. Ее молочные глаза безучастно смотрят в небеса.

— Она хотела тебя укусить. Прости, — шепчет Ру, но говорит это так, что я понимаю: она жалеет о необходимости этого поступка, а не о самом факте содеянного.

Слегка дрожащими руками она достает пулю из кармана и возится с револьвером. Я кладу дробовик на скамью, забираю у нее оружие и перезаряжаю. Возвращая его рукояткой вперед, я пристально осматриваю ее с головы до ног на предмет ран или укусов. Слава Богу, под выцветшими джинсами и футболкой она, кажется, цела.

— Ру, милая, что ты здесь делаешь совсем одна? — не то, чтобы я не рад ее видеть, просто она никогда не приходила в церковь без матери, доктора Адэр.

Она проводит пальцами по золотистой косе и смотрит на меня снизу вверх.

— Я пришла креститься.

Это баптистская церковь. Я баптистский священник, и Ру с матерью баптистки, но даже через тысячу лет я бы не дождался того, что услышу от нее эти слова. Во-первых, Ру годами сопротивлялась крещению, а во-вторых — кажется, сегодня миру приходит конец.

Ру видит мое ошеломленное выражение лица, и ее губы трогает улыбка.

— Я знаю. Но для мамы это важно.

— Для твоей мамы это было важно последние шесть лет, — напоминаю я ей. — Мне важно, важно ли это для тебя.

Доктор Адэр изводила Ру требованиями креститься с тех пор, как той исполнилось двенадцать, но девчонка упрямилась всё сильнее, заявляя, что не готова. Доктор Адэр пыталась через меня убедить Ру, но вера так не работает. Мы решаем сами, в свое время.

Она задумчиво водит кончиком косы по губам, и я не могу оторвать взгляда от ее рта. Священникам можно жениться. Интересно, понимает ли она это, или видит во мне только белый воротничок на горле?

— Всё восточное крыло больницы заколочено, и эти… существа бьются в двери и окна, пытаясь выбраться. Мама переводит всех неинфицированных в Башню и блокирует все лестницы, кроме одной. Возможно, это мой последний шанс. Я подумала, что ты будешь здесь. Ну, знаешь, пытаешься чувствовать себя нормально. Что для тебя более нормально, чем крещение?

Я усмехаюсь, гадая, не крещение ли это из жалости.

— Так это ради меня?

Она отвечает на мою улыбку и смеется:

— Для нас обоих.

Я стараюсь больше не ругаться даже про себя, но, черт возьми, она само очарование. Я киваю на тело на полу.

— Помоги мне с миссис Джексон. Ей было бы очень неприятно узнать, что она заливает кровью чистый пол.

— Верно, — соглашается Ру. — Бедная миссис Джексон. Она гордилась этим местом больше всех.

Мы выносим женщину из церкви, оставляем под деревьями и укрываем листьями. Это трудно назвать похоронами, но я читаю короткую молитву и обещаю скоро вырыть ей настоящую могилу.

Ру смотрит на реку, на мерцающую сине-золотую воду в лучах заходящего солнца.

— Мы можем сделать это здесь, отец?

Крестить ее в реке? Почему бы и нет. Позади нас прекрасная церковь, но, если она того хочет, я сделаю для Ру Адэр что угодно. Лишь бы это было безопасно. Я еще раз внимательно осматриваюсь и даже вглядываюсь в воду, выискивая движение. Цепкие пальцы и щелкающие зубы.

Ру понимает причину моего колебания:

— Я не вижу поблизости зараженных. К тому же, они не любят воду.

— Не любят?

Она качает головой:

— Боятся ее, или шум их путает. Точно не знаю, но в больнице мы используем пожарные шланги, чтобы оттеснить их.

Я потираю подбородок, обдумывая эту информацию. Она может быть очень полезной. Но сейчас я беру Ру за руку и веду к берегу. В золотом свете заката мы заходим в реку. В самом глубоком месте я стою по бедра, она — по пояс. Прохладная вода обтекает нас, и она всё еще сжимает мои пальцы.

Я обнимаю ее, собираясь произнести положенные слова, но они исчезают, а во рту пересыхает. Поддерживая ее за затылок, я смотрю в ее прекрасное лицо. Не грешно обнимать женщину, любить её и целовать — если она моя жена. Я могу желать её, но только для определенных целей и при определенных обстоятельствах. Мне не положено прижимать Ру Адэр плотнее к груди и склоняться к ней, спрашивая взглядом, можно ли её поцеловать. Даже если от того, как она смотрит на меня сейчас, моё сердце заходится в груди.

Таковы правила. Но я никогда не любил правила, и сейчас, когда мир вокруг рушится, кажется, что правила значат всё меньше с каждой секундой и каждой каплей, пробегающей мимо воды.

Глядя на Ру, я всегда чувствовал легкий укол сожаления. Как бы сильно я ни хотел ее, я знал: ей безразлична мысль о том, чтобы быть женой проповедника. Несомненно, ее судьба — какой-нибудь яркий, блестящий юноша. Возможно, она не захочет быть со мной всегда и навечно, но по ее мягким глазам и теплу ладоней на моей груди я чувствую, что сейчас она впервые видит во мне мужчину. И я жажду этого взгляда. Мы могли бы получить крупицу любви прямо здесь и сейчас, если бы я поцеловал ее.

Похоть — грех, потому что она нарушает естественный порядок вещей. Считается, что аппетит к женщине означает победу плоти над разумом и душой, поэтому желания плоти должны отбрасываться как нечто низшее. Несущественное. Греховное. Но глядя на Ру, я чувствую, что становлюсь ближе к Богу. Ближе к любви. Ближе к тому, как всё должно быть. Так как же поцелуй может быть грехом?

Указательным пальцем она проводит по моей щеке и шепчет:

— Вы должны что-то сказать, отец.

Слова возвращаются и срываются с моих губ:

— Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Ру крепче обнимает меня, будто не хочет отпускать.

— Сделаете это со мной?

В обычных обстоятельствах? Нет, конечно. Но сейчас всё иначе, и я думаю не об Оскверненных. Всё иначе, потому что это Ру. Я глубоко вдыхаю. Глядя ей прямо в глаза, я погружаю нас обоих под воду.

Вода приглушает все звуки и краски. С закрытыми глазами я могу только чувствовать, и я прижимаю Ру крепче. Она обхватывает меня руками, пока вокруг нас поднимаются пузырьки воздуха. В