Пять замерзших сердец - Лора Манель

хрупкое равновесие!» Серьезно? Хорошенькое равновесие – Фло то и дело принимается плакать, все время требует любимую мамочку и писается в постель. Короче: решения нет. Папа повторил, что на следующей неделе встретится с директрисой. Можно подумать, это что-нибудь изменит. Они что, достанут из воздуха волшебную палочку? Я чуть не хихикнула.

Обсуждение застопорилось, но папа добавил: «Я договорюсь с психологом… Тебе нужно с кем-то поговорить». Идея мне не нравится, но я не возражаю, потому что… папа прав.

Флориан

Воскресенье, 11 марта 2001 г.

Дорогая мамочка!

Я думаю о тебе. И очень скучаю.

Хочу тебя увидеть. Папа обещает, что скоро нам разрешат.

Целую-обнимаю.

Флориан

Жозетта

Марк – великолепный отец. До недавних пор он часто отсутствовал – много работал, а Катрин вела дом. Слегка архаичная модель семьи. Согласие и равновесие. У каждого своя выгода. Но… Думаю, Катрин скучала. Не с самого начала – с тех пор как Флориан пошел в школу, она чувствовала себя чуточку бесполезной, хотя, насколько мне известно, не захотела вернуться на прежнюю работу или найти другую. Чтобы не скучать, занималась разными видами спорта и вступила в родительский комитет и ассоциацию доноров.

В последние дни Марку приходится крутиться и на работе, и дома. Он разрывается на части. Когда Анаис плохо себя ведет, зять ищет решение проблемы самым решительным образом. Боюсь, он выгорит. Арест Катрин расшатал несущую конструкцию жизни семьи. Задумывается она об этом или нет? Представляет все последствия своего пребывания в тюрьме (я не говорю «своего поступка», поскольку она бессильна, как первая жертва полицейской некомпетентности)?

Я уж не говорю о социальных последствиях и стыде, охватившем нас всех… В качестве «родственников задержанной» мы как будто сменили общественный статус и скатились к подножию лестницы. Да, я жажду увидеть дочь, но страшусь момента, когда мы позвоним в дверь в тюрьмы, странного вязкого мира, в который лучше не попадать.

Тюрьма для меня – суровое, грязное, гадкое, вульгарное, жестокое и опасное место для опасных людей. Увидим, права ли я… Повторюсь: не могу представить Катрин в тюрьме, меня кидает в дрожь при мысли о свидании в этом страшном месте, я даже боюсь не узнать дочь. Господи, как же я волнуюсь за ее здоровье! Надеюсь, она хоть не голодает? Может ли проглотить хоть кусочек моя Катрин, всегда такая переборчивая в еде? Вдруг она заболеет? Она спит по ночам или ее мучит бессонница? Матрас наверняка ужасный, а о тишине остается только мечтать.

От всех этих мыслей я сама почти лишилась сна.

Не справляюсь с тревогой.

Мы ждем не дождемся свидания с Катрин! Не успокоюсь, пока не увижу ее, хотя какой уж тут покой…

Марк

Фредерик спрашивает, как мне удается держаться. Ответ прост: понятия не имею. Держусь, потому что нет выбора. Держусь, потому что жена оказалась в тюрьме по ошибке и я должен вызволить ее, а еще потому, что на меня рассчитывает целая команда. Я держусь, потому что сейчас не время сдаваться, и когда лучший друг спрашивает, долго ли я надеюсь продержаться, отвечаю: «Понятия не имею!» Он озабочен: считает, что я взвалил на свои плечи непомерно тяжелый груз, который в конце концов придавит меня. Наверное, он прав, но я не могу позволить себе подобные вопросы – должен делать все необходимое, ведь если не выдержу, мой мир рухнет.

Я мечусь между рабочими делами, визитами к врачам, общением с директрисой коллежа, встречами с адвокатом, ищу психолога для Анаис. И так до самого вечера. Когда замирает круговерть дел, меня одолевают черные мысли.

Мы попали в юридический переплет, о котором знать не знали всего несколько дней назад. Вихрь событий пытается погубить нас.

Каждый день я нахожу в почтовом ящике одно или даже несколько писем. Послания по мерзостности не уступают граффити. Нас обвиняют, оскорбляют. Текст чаще всего лаконичен и сводится к слову «УБИЙЦА». Авторы утверждают, что моя жена – убийца, гадина худшего толка, что нам должно быть стыдно за такого члена семьи, что ей пора признаться и пусть заплатит за то, что сделала…

По ночам мне снятся кошмары. Я вижу Кэт в наручниках, обыск, тот момент, который воспринял, как осквернение нашего дома и нашей жизни. Иногда все заканчивается полным беспорядком: Кэт в камере, секунду спустя она уже на эшафоте, кричит, что ни в чем не виновата… Я просыпаюсь в поту, измученный мыслями о безвинно лишившихся головы или убитых током на электрическом стуле. Катрин – жертва юридической ошибки, но доказать это нелегко. Особенно учитывая тот факт, что камеры в супермаркете, куда она отправилась после йоги, не зафиксировали ни саму Катрин, ни ее машину… Иногда мне в голову закрадывается крамольная мысль: она не облегчает нам задачу. Должна существовать совокупность доказательств ее правдивости, но происходит нечто прямо противоположное.

Я спрашиваю себя, почему она солгала. Думаю, как далеко зашел обман… Я ненавижу себя за это.

Анаис

Пятница, 16 марта 2001 г.: свободна!

У нас с папой состоялась удивительная встреча с директрисой госпожой Шамбон (мы называем ее Жамбон 4, так смешнее). Я выслушала несколько фраз в стиле, к которому начинаю привыкать («Мы понимаем, тебе сейчас непросто, но это не значит, что ты можешь физически и словесно оскорблять других учеников или прогуливать занятия…»). Но самый недопустимый поступок – побег. Это очень серьезное нарушение дисциплины, со мной могло случиться невесть что! Хочу сказать: я просто болталась по улицам и проехала двести метров до дома бабули, но, если им нравится думать, что моя жизнь была в опасности… Короче говоря, я выслушала небольшое бесплатное моралитэ.

Потом они стали обсуждать возможные решения, а обо мне как будто забыли. Мадам Шамбон-Жамбон сразу пообещала проследить, чтобы больше меня никто не доставал. Всем шуткам шутка: она что, приставит к каждому коллежанину словесного легавого? Я встряла – сказала, что это ничего не изменит, и папа испепелил меня взглядом. Можно подумать, я надерзила!

«И что ты предлагаешь?» – спросила директриса.

Я в ответ пожала плечами, потом объяснила: «Можно Флавия будет передавать мне домашние задания?»

«И долго?» – поинтересовалась Жамбониха. Я едва не брякнула: «Хорошо бы до окончания коллежа» (то есть два года, три месяца и несколько дней), но поостереглась и спросила, изобразив кротость: «До конца года?» Мысленно я прикинула, что не сегодня завтра (в худшем случае – летом) маму выпустят из тюрьмы и до 1 сентября все