Пять замерзших сердец - Лора Манель

станет как было. Мне показалось, что я заключила выгодный договор. Мадам Шамбон дала принципиальное согласие, пообещала продумать «логистику», сказав, что поступает так с учениками, которые долечиваются дома после тяжелой болезни, но время дала только до Пасхальных каникул. 2 мая я «непременно» должна буду вернуться в коллеж. И никаких прогулов и побегов! Решение пришлось принимать сразу, и я подписала что-то вроде договора. Они сказали, что это повысит мой «уровень ответственности». Пф-ф-ф… Ладно, пусть радуются, кое-чего я все-таки добилась. «Со временем все утрясется», – пообещала мадам Шамбон и повторила, что примет все меры, чтобы по возвращении ко мне стали относиться с не меньшим уважением, чем к любому среднему ученику.

Вообще-то, в учебе я не посредственность, что при любых других обстоятельствах меня бы очень даже порадовало (например, моя мать могла бы быть чемпионкой или знаменитой артисткой… прославившейся чем-нибудь… положительным). Результат: я свободна от коллежа еще на четыре недели. Уверена, многие позавидуют, а некоторые размечтаются о том же!

Еще одна новость – встреча с психологом. Его фамилия Ламбер, и он вполне симпатичный. Сказал, что сначала хочет просто послушать меня, и я мгновенно разговорилась. «Как ты переживаешь арест матери?» – вопрос дурацкий, ответ очевидный. Плохо. Он ведь не ждал, что я воскликну: «Гениально! Суперски здорово!»?

Потом он спросил, какой наша жизнь была «до», ссорилась ли я с мамой (всякое бывало) и с папой. Меня потянуло на откровенность, и я «облегчила душу», как это называют взрослые. Буду ходить к нему по средам, продолжу излияния (сорока пяти минут мне не хватило), а он станет следить за развитием событий. Не знаю, сколько у него было в пациентах детей арестантов.

О маме я с ним поговорила – не так, как с Па, бабулей или подружками, – и слегка расслабилась. Нам с Ма было легко, особенно в раннем детстве, когда я была единственным ребенком. После рождения Фло все изменилось. Мама, само собой, должна была заниматься малышом, а я была уже «большая», шестилетка. Сначала мне понравилась роль старшей сестры: я давала Фло бутылочку, помогала маме купать его, а когда он повзрослел, превратилась в «старшую, которая должна подавать пример». Фло остался любимчиком. Мне это не нравилось, Па меня защищал, но не все время. Отношения с Ма бывали непростыми, но я считаю ее хорошей матерью. В принципе. Она гуляла с нами, водила в бассейн и в библиотеку, мы занимались «рукоделием (я обожала пластилин и оригами), пекли пирожки, готовили ужины-сюрпризы для папы… Мама всегда находилась рядом, иногда (особенно после моего поступления в коллеж) ее бывало даже… многовато. Тем более странно я чувствую себя теперь, когда ее нет. Мне не хватает моей матери, хотя с некоторых пор между нами возникло напряжение. (Подруги тоже ругаются со своими мамами, значит, это нормально. Я помню, что последний перед арестом уикенд получился хорошим. Она даже приласкала меня, что случалось нечасто.)

Конец первой части.

Папа скорее доволен тем, как все вышло, но немного тревожится, потому что не понимает, что я целыми днями буду делать дома одна… Да ладно, мне тринадцать! Со спичками играть не собираюсь, дверь незнакомым людям ни за что не открою. Кроме того, мы можем перезваниваться. Он напомнил, что мне запрещено выходить, и я ответила: «Знаю, не дебилка!» – и пообещала не делать этого. Папа заставил меня поклясться! Ну естественно, я же обманула его доверие… Я поклялась, а он и рад.

Марк

Нам наконец дали разрешение на свидание с Катрин. Получить его было ох как непросто, мы ждали три недели. Три недели без звонка или письма, три недели без связи, три недели полной пустоты. Таково правило. До чего же долго… К тому же, чтобы попасть в тюрьму, пропуска мало, нужно забронировать время в помещении для свиданий. Я с трудом понял механику всего этого дела, но главное в том, что в субботу мы вчетвером идем на встречу с Катрин. До Сента час езды, там находится ближайшая к нашему дому женская тюрьма. Смею надеяться, что нынешняя ситуация долго не продлится: идея проводить все субботы в дороге и тюрьме совсем не радует.

Осталось пережить чуть больше трех дней. Я разрываюсь между облегчением и тревогой. Мы не виделись около трех недель, и терпение у меня заканчивается. Хочу смотреть на нее, слушать, касаться. Три недели без новостей. Вечность. Но мне страшно. Тюрьма, правила, требования, обычаи, враждебное окружение. Как вести себя во вселенной, похожей на фантастический роман? И Катрин… Воображаю ее перед собой. Что скажут ее глаза? Какие слова произнесут губы? После того, что она – возможно – сделала? У меня не выходит успокоиться перед свиданием, кажется, что по-настоящему я свою жену не знаю. Кто такая Катрин? Насколько велик ее тайный сад? Что она от меня скрыла?

У нее был любовник. Я все еще не переварил эту информацию, которая может показаться смешной на фоне выдвинутого против нее обвинения, но для нашего брака и взаимных обязательств это не пустяк. Я чувствую себя преданным. И день и ночь терзаюсь вопросами. Когда они виделись? Как часто? Их объединял только секс? Чем он лучше меня? Хочется верить, что за четырнадцать лет мы притерлись, узнали друг друга как облупленных, но разве дело в этом? И вообще, существует ли допустимая причина, чтобы завести любовника? Я очень старался ради нее, а она упрекала меня за долгие отлучки, и я действительно часто задерживался на работе, но это не повод ходить на сторону. Я не знаю, как все случилось, как они встретились, кто проявил инициативу, кто соблазнил, а кто поддался, кто первым решился на ласку, кто поцеловал, где они назначали свидания… Рискую предположить, что она могла приводить его в наш дом. Иногда я размышляю об этом, глядя на супружескую кровать, представляю, как они кутаются в простыни, и меня начинает тошнить. Или они бывали у него? Маловероятно, ведь мадам Лансье – домохозяйка, как Катрин. Значит, они встречались в отелях? Как парочки в кино… Да какая разница! Она разочаровала меня, ужасно разочаровала. Больше, чем разочаровала. Я чувствую глубокую печаль, отвращение, даже злобу. Катрин оскорбила, ранила меня. Я ничего не замечал. Она ни разу не дала понять, что наша жизнь ее не удовлетворяет, что счастье ушло. Никогда. Притворялась ли она? Провал оставил во рту горький привкус. Жажду получить объяснения… Не говоря уж обо всем остальном. О других вопросах, которые вызывает это дело. Суббота не даст никаких объяснений, не ответит ни на один вопрос. Но в субботу возобновится контакт, связь между нами, что особенно важно для детей.