Никогда с тобой - Катерина Пелевина

Дура, Лена, ты дура!

Вернувшись в коморку, доделываю всё и смотрю на свою грудь. Вот сейчас она, как назло, выглядит совершенно спокойно. Ничего не торчит и не позорит меня, вынуждая краснеть! Ааааааа!!! Бесит!

Возьми себя в руки, ты — тряпка!

Домой ухожу в расстроенных чувствах. Всё ещё не знаю, как буду оправдываться перед Андреем. Он ведь всё слышал, и я действительно обнимала Яра. Точнее, прижималась к нему. Это он обнимал.

Боже, я — позорище!

Плюхаюсь на кровать и сканирую потолок, когда в комнату заходит мама.

— Ты сегодня поздно и вещи какие-то… Странные…

— Да, я испачкала свои, пока убирала помещение. Пришлось переодеться в одежду Андрея.

— А, понятно, — выдаёт мама. — Ужинать хочешь?

— Хочу, сейчас приду, — отвечаю и, когда она уходит, достаю пакет из рюкзака, направившись в ванную, чтобы замочить их и потом засунуть в стрику.

А затем со спокойной душой следую на кухню, где сидит и Кристина.

Мы садимся есть, и я почти молча поглощаю ужин. Кристина же ковыряется в тарелке и вообще не спешит есть. Она у нас малоежка. Любит сладкое, но обычную еду — не заставишь.

— Всё хорошо, Лен? Ты грустная…

— Нет, всё прекрасно, — отвечаю, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться и не рассказать маме, как ненавижу Сашу и как я ненарочно обидела Андрея. Но это был бы стыд и позор. Про Питер даже не заикаюсь, знаю, что денег нет, зато встревает Кристина.

— Вера Степановна сказала, что старшеклассники едут в Питер на зимние праздники…

Неловкая тишина длится около двух минут.

— Почему не сказала, Лен? — спрашивает мама.

— Я не… Я не знаю. Зачем?

— Может я попробую… Как-то перезанять…

Я хмурюсь и кладу руку на её.

— Мам. Прекрати, прошу тебя… Это неправильно. Никогда я так не поступлю. Знаю ведь как ты крутишься, чтобы прокормить нас. Нет. Никакой Питер мне не нужен.

— Ох, Лена… — задушено вздыхает мама, а Кристинка стыдливо вжимает голову в плечи, когда я хмуро смотрю на неё.

Вот надо же было ляпнуть, как специально!

Мама только расстраивается из-за этого.

Ну неужели она не замечает? Я понимаю, что она ребёнок, но всё-таки…

Вечером я иду пожелать ей спокойной ночи и заодно поговорить.

— Ты устала? — спрашиваю, и она зевает, кивая. Я поправляю ей подушку и ложусь рядом. — Когда-нибудь, Кристина… Всё изменится.

— Но сейчас ты несчастная, Лена…

— Ох, ты боже… Горе ты моё луковое, кто такое тебе сказал?

— Я вижу, как другие радуются, а ты всё время такая серьезная. Только и делаешь, что учишься. И тот мальчик… Он сказал, что ты такая, потому что осуждаешь всё, что для тебя делают!

— Что? — спрашиваю, вздёрнув бровь. — Бред.

— Нет, не бред. Ты всё время отторгаешь подарки. И мамины тоже! Говоришь, что тебе ничего не надо! А мне надо! Я хочу жить на море! Хочу кокосовые конфеты и дорогую одежду! Я всё это хочу! — выдаёт сестрёна, вздёргивая кверху свой маленький нос.

— Ну, — смеюсь я в ответ на её заявления. — Когда-нибудь это у тебя будет, дорогая. У всех разные желания. И тот… Мальчик, что тебе это сказал, он вырос в другой семье, малыш. У него очень богатые родители. Они могут себе это позволить, а нас мама растит одна. И у неё большой кредит. Мы должны понимать обстоятельства…

— Не хочу ничего понимать! — выдаёт она, и я вздыхаю.

— Ложись спать, вредина… Думай о море. Когда-нибудь точно будешь жить там, — я целую её в лоб и ухожу из её комнаты, погасив свет.

Она ведь ещё ребёнок, а Яровой своими наглыми фразами взращивает в ней всё самое негативное. Словно специально настраивает против семьи.

Какой же он всё-таки испорченный и гадкий человек.

Ложусь спать с мыслями о том, что он сломал и мои отношения с Андреем, и сестру настроил против меня.

А я всё ещё вспоминаю это его…

«У тебя соски на меня стоят. Сладких снов».

Придурок…

Полночи не могу уснуть. Верчусь по кровати словно одержимая. Мне ведь только семнадцать лет, что он вообще себе позволяет? Я не из этих. Пусть говорит такие пошлости своей Марине, она явно этого ждёт.

Мне и стыдно, и одновременно непонятно. Что это за реакция тела?

Почему я ощущаю всё вот это к этому придурку?

Боже, я ненормальная, наверное… Это бы многое объяснило.

Засыпаю в итоге только к трём ночи и в школу снова прихожу не выспавшаяся.

Не стоит и говорить, что Андрей не приходит вовсе.

Его мама — терапевт, она может нарисовать ему справку, но понятно, что не пришёл он из-за вчерашней нашей ссоры…

Зато Яровой тут как тут, и просто светится от счастья. Мало того, что снова нагло садится со мной за парту на нескольких уроках, так ещё и пишет моей ручкой. Просто уводит ту у меня из-под носа, будто ему здесь все обязаны и мне приходится доставать запасную.

На последнем уроке Вера Степановна снова собирает всех обсудить поездку в Питер. Я не принимаю участия. Просто сижу и поглядываю на всех, кто так активно высказывает свои желания… Хотелось бы и мне в этом плане быть посмелее. Понять, чего хочу и есть ли у меня те самые желания, что я слышу из уст одноклассников.

Но правда в том, что я реально не умею ни просить, ни принимать. Так уж вышло. Мне ничего ни от кого не нужно. Потому что единственный главный мужчина в моей жизни лишь забирал у моей матери, а потом и вовсе сбежал.

Пока думаю об этом, собрание заканчивается. И я, задумавшись, собираю вещи позже всех.

— Доманская, ты что-то совсем не принимаешь участие в дискуссии, — врывается в мой поток мыслей Вера Степановна.

— А зачем? Я ведь не еду, пусть сами решают, что и как, — отвечаю я, на что учитель хмурится и смотрит в свой блокнот.

— Как это не едешь? Почему?! Заболела что ли? Или семейное? О таких вещах заранее надо предупреждать… Тут осталось-то до поездки всего две недели! — нервничает она, читая мне нотации.

— Потому что не сдавала денег, Вера Степановна, Вы что…

— Нет, Лен… Ты сдала… Вот, у меня ведь отмечено, Доманская Елена — плюсик, и я сегодня пересчитывала. Всё сдано, — настаивает она, а у меня земля уходит из-под ног.

Нет, Вы шутите… Он ведь не мог, да?

Нахрена ему это???

Господи, боже!

— Вера Степановна… Миленькая.