Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич

Эта боль отрезвляет.

Она напоминает, кто я.

Что я ещё жива.

И главное — что он со мной сделал.

Он, этот ублюдок, который сжёг мою жизнь, который лишил меня будущего, свободы, тела. Он, что вторгся, выжег всё, заполнил собой — и теперь хочет, чтобы я сдалась. Чтобы подчинилась.

Но я не подчинюсь.

Он снова целует, грубо, жадно, будто хочет проглотить, стереть мой голос, затопить собой. Его язык дерзко проникает, властвует, наполняет рот той самой запретной истомой, от которой я хочу вырваться — и в то же время боюсь того, как отзывается на неё моё тело.

И я злюсь. Так, что дрожу от ярости.

Я кусаю его. Сильно. До хруста. До крови. Вцепляюсь в его язык, чувствую, как он дёргается, рычит, отрывается с глухим, сдавленным звуком.

Он поднимается на одной руке, мышцы вздуваются, словно канаты, жилы ходят под кожей. Другая рука держит моё лицо — крепко, как в капкане. Его взгляд горит, бешеный, затуманенный.

И в следующую секунду он врезается в меня, жёстко, как таран.

Безжалостно. Без пощады.

Моё тело вздрагивает, боль вспыхивает огнём в животе, внизу, везде.

Он толкается с силой, будто хочет пробить до самого центра. Раз за разом.

Между нашими телами хлопает кожа, прилипшая от пота, он прижимает меня к матрасу, дыхание срывается с его губ тяжело, хрипло.

Каждое движение — как удар.

Он берёт меня, как дикое животное.

И я чувствую, как ярость внутри меня пульсирует в унисон с телом.

Я не молчу. Не плачу.

Я смотрю ему в глаза, сжимаю зубы.

Потому что знаю — если выживу, я уничтожу его.

Холодно. Безжалостно.

С тем же остервенением, с которым он сейчас врывается в меня.

Снова и снова. Быстрее, грубее, пока его влажный горячий член не оказывается на моем животе, пульсируя и заливая живот и грудь спермой.

— Ты закончил? Слезь, мне тяжело, — стараюсь говорить ровно, держать голос в узде, будто это может защитить. Не смотрю ему в глаза — боюсь утонуть в этих бездонных колодцах, где темно и нет дна.

Он хмыкает. Резко дергает меня за подбородок, заставляя смотреть — как расплющивает ладонь о мою грудь, размазывая сперму, перемешанную с кровью, как краску по холсту.

— Русская ведьма… — выдыхает с нажимом. — Приворожила.

— Слезь… мне тяжело.

— В душ пошли. Нельзя тебе грязной быть, — вдруг поднимает, легко, как куклу, не замечая моего вскрика. Боль хлещет между ног, словно током. Я сжимаюсь — и вдруг чувствую, что что-то изменилось.

Нога свободна.

Смотрю вниз — браслета нет.

— Ты снял? Зачем?

— Хочешь, чтоб обратно надел?

— Я ведь сбегу. Или ты правда думаешь, что твой волшебный член приковал меня навечно?

Он снова усмехается. Эта усмешка — как щелчок капкана. Ставит меня в душевую, закрывает дверь, включает воду. Холодную, леденящую, как предсмертный страх. Она бьёт по телу, обмывая кровь, сперму, унижение. Смывая, но не очищая.

— Я паспорт тебе сделаю, — говорит он, стягивая с себя толстовку. Под ней — тело, вылепленное как броня, массивное, тугое от мышц. — Выплатишь долг — отдам. И вали куда хочешь.

— Сколько?

— Будешь нормально себя вести — за пару месяцев рассчитаемся.

Сглатываю. Пара месяцев. Заманчиво. Почти свобода. Он как будто сам торопится избавиться.

— И что входит в это твоё "нормально себя вести"?

Он подходит ближе. Опасно близко. Его голос уже не звучит, а ложится на кожу.

— Молчать о нас. Работать. Не сбегать. Не сопротивляться.

Рука скользит вниз — между ног, туда, где всё горит, где кожа как оголённый нерв. Один лёгкий нажим на клитор — и меня корёжит. Я снова сглатываю, поднимаю взгляд — в чёрные омуты, в которых тошно тонуть, но невозможно вырваться.

Он наклоняется, губы жадно обхватывают сосок, язык водит кругами, пока пальцы невыносимо медленно и точно трут дальше.

— Не надо… Я не хочу… — хнычу, упираясь в его плечи, но они — как каменная стена. Неподвижны.

Второй сосок — во власти языка. Я теряю равновесие внутри.

Оргазм накрывает внезапно, как обвал. Сквозь боль, сквозь унижение — пробирает, вытягивает крик из груди, запрокидывает голову, разбивает воздух.

Я резко толкаю его. Сила — от злости. От того, как стыдно, что снова повелась на тело.

— Не надо этого! Трахай, кончай, но не смей больше… так!

Он лишь усмехается.

— Потому что понравилось?

— Потому что невыносимо.

— Когда захочешь кончить — сама попроси. Может, выполню.

— Обойдусь. Выйди. Мне надо помыться.

— Мойся, — кивает. — Потом в постель отнесу. Тебе нельзя пока ходить.

— А трахаться, как я понимаю, можно?

— Естественно.

Глава 13

Иногда нужно просто верить в хорошее. Верить, что дождь когда-нибудь закончится. Что сквозь свинцовые облака всё-таки пробьётся солнце. Пусть не сразу — но хотя бы на секунду, чтобы успеть вдохнуть.

Как только температура начала спадать, ко мне вернулась ясность. И вместе с ней — осознание, в какую глубокую, темную яму я рухнула. Осознание того, как предательски откликнулось моё тело на его прикосновения. Как оно, будто по команде, приняло боль за удовольствие. И что, кажется, я сама — своими руками — посадила себя в эту тюрьму. Добровольно. На два месяца.

— Что делаешь? — голос за спиной разрезает тишину, как нож. Я вздрагиваю. Сердце срывается в горло. Я надеялась, он оставит меня в покое… хотя бы на день. Хотя бы на утро.

Поворачиваю к нему обложку книги. Он подходит ближе.

— Коран?

— Я бы сказала — манифест во славу мужчин, — произношу сухо, глядя на него снизу вверх. — Единственная книга, которую я тут нашла. Хорошо хоть на русском.

Он выглядит сегодня иначе — в дорогом тёмно-синем костюме, со строгими линиями и безупречным воротником. На фоне этой утончённой, почти официальной строгости его жестокие намерения кажутся ещё более пугающими.

Я отворачиваюсь, быстро стягиваю спортивные штаны — ровно настолько, чтобы он мог сделать укол.

Время замирает.

Он молча готовит препарат. Мои пальцы сжимаются в кулак. Когда он наклоняется, я чувствую его запах — узнаваемый до мурашек. Восточные ноты, мужское тепло и что-то дикое, внутреннее. Тошнотворное воспоминание. Вчерашний вечер накатывает волной: каждая деталь, каждое движение, его дыхание у виска, когда он растягивал меня под собой, как игрушку.

Укол — лёгкий укол. Я надеюсь, он уйдёт.

Но он не торопится. Давит ваткой в точку укола. Медленно, с нажимом, как будто специально продлевая момент.

— Не смогу сегодня остаться, — говорит, резко выпрямляясь. В голосе — раздражённое нетерпение.

На