Диагноз на двоих - Марисса Эллер

Я судорожно пытаюсь сосчитать количество песен, под которые танцевала. Сбиваюсь со счета после пятнадцати. И зачем только я позволила себе выйти так далеко за пределы своих возможностей?

Рори ловит мой взгляд. Она не знает мой большой секрет, никто здесь не знает, но она все равно понимает, что со мной что-то не так.

– Все нормально? – произносит она одними губами.

Я киваю в ответ, указывая на дверь женской раздевалки в углу зала. Затем набираю побольше воздуха, расправляю плечи и пытаюсь проложить себе дорогу сквозь кучу людей. Я слишком низкая для этого, слишком робкая. Я не создана для того, чтобы расталкивать толпу, чтобы находиться в толпе. Я замечаю бирюзовое платье Кэролайн. Я надеялась сбежать, не потревожив ее.

Когда я добираюсь до раздевалки, я снова глубоко дышу. И сразу же жалею об этом. Раздевалка пахнет так, будто ее не убирали все лето. Какая мерзость. Отвратительный кафельный пол, наверное, старше моих родителей, и это совсем не то место, где хочется снимать обувь. Но я все равно снимаю. Я не способна больше ни шагу ступить на этих каблуках-убийцах.

Я босиком направляюсь к раковине, где пытаюсь привести себя в порядок. Невидимки, которые удерживают мою прическу, вот-вот выпадут, рыжеватые пряди уже обрамляют лицо. Щеки раскраснелись – не знаю, из-за танцев или от стресса, которому я себя подвергла.

Решив, что от них больше вреда, чем пользы, я снимаю все заколки, и мои волосы рассыпаются хаотичными, беспорядочными волнами. Я поворачиваю головой и щелкаю суставами. Это как просыпаться по утрам: нужно проводить учет того, как сильно все болит, и решать, что с этим сделать.

Я опускаюсь на ледяной пол между раковинами, прислоняюсь спиной к стене и вытягиваю ноги вперед, насколько могу. Из-за этого вспоминаю о Гранте, о том, как мы с ним тогда сидели. А из-за этого, в свою очередь, вспоминаю слова сестры о том, как здорово было поговорить с кем-то о болезни. Вместо того чтобы убегать, вместо того чтобы прятаться.

Мамины слова звучат у меня в голове, заполняя пространство между мыслями. У тебя как будто совсем нет жизни.

Дверь распахивается и ударяется о стену.

– Айви? – Я слышу, как меня зовет Рори. Она заглядывает под двери кабинок в поисках ног.

– Я здесь, – бормочу я.

– А, я тебя поте… ой, вот этого я не ожидала. – Она поворачивается, склонив голову, как будто не понимает, зачем мне добровольно сидеть под раковинами в раздевалке. – Все нормально?

– Да, я… – Я хочу сказать «в порядке», потому что люди обычно так говорят, но почему-то мне кажется, что в этот раз она мне не поверит. – Я в норме.

– Громковато там, да? – Рори указывает на дверь. Она заправляет за ухо прядку волос, но из-за новой короткой стрижки прядка не держится.

– Ага, – киваю я. – Как-то там все грохочет. – Не знаю, что я имею в виду, то ли грохот басов, то ли грохот сотен ног, то ли грохот моего собственного сердца в груди.

– Да… – Рори кивает. Она расправляет воображаемую складку на своем зеленом платье. Оно кажется темнее в тусклом свете туалета. Легкая ткань выглядит немного жутко.

Повисает тишина – с поправкой на школьные танцы. Мне так неловко, что трудно дышать.

– С тобой точно все нормально? – спрашивает она снова, слегка нахмурившись и теребя ленту на талии. – С тобой не нужно остаться еще на минутку?

– Точно. – Я пытаюсь улыбнуться и создать иллюзию, что со мной все нормально и у меня ничего не болит.

Рори улыбается в ответ. Когда она уходит, я прислоняюсь головой к холодной кафельной стене и закрываю глаза. Здесь намного прохладнее. Сначала это успокаивало. А теперь меня бросает в дрожь.

Вскоре через закрытую дверь я слышу, как снижается громкость музыки, которая становится фоновым шумом. Незнакомый голос звучит громче. Он приглушен, так что я не могу различить, кто это, но слышу, что следующая песня последняя.

Я медленно встаю, опираясь на стену. Волны боли простреливают суставы – даже в кончиках пальцев. Я делаю один неуверенный шаг, и мне кажется, что стопы стали вдвое больше. Скорее всего, я не смогла бы сейчас влезть в туфли, даже если бы захотела.

Я кое-как добираюсь до двери и использую последние капли энергии, чтобы ее открыть. Выйдя из раздевалки, я ловлю на себе взгляд Кэролайн, и вот она уже уводит меня из зала. Видимо, выгляжу я так же ужасно, как и чувствую себя.

Она ведет меня к машине. Меня переполняет грусть.

Не надо было приходить. Надо было сказать Рори правду, когда она спрашивала.

Надо было просто признать, что мне нельзя носить каблуки.

Глава девятая

Понедельник, 7 сентября, 7:03

Мама: Хорошего первого дня!

Айви: И тебе! Дай кому-нибудь хороший совет.

– Уже ненавижу историю, – говорит Рори, громко поставив поднос рядом с моим. Из-за удара я подпрыгиваю и чуть не выплевываю яблочный сок, который только что отпила. Мы провели в школе только одно утро и еще не успели выучить, где наши новые кабинеты, и понять, сколько времени нужно, чтобы дойти от одного до другого.

Рори – классический «достигатор», и, готова поспорить, ее внезапная ненависть к любимому предмету связана с тем, что мистер Бауэри не ответил на ее напористую серию вопросов. Он скучный и считает, что учеников должно быть видно, но не слышно. Я посоветовала ей реже поднимать руку в этом году – всего лишь дружеский совет, – но, кажется, она восприняла это как вызов. Опять я все испортила.

– На следующей неделе надо сдать сочинение. Я собираюсь оформить его в соответствии со всеми правилами «Чикагского руководства по стилю». До последней запятой. – Рори достает свой толстенный планер и ярко-зеленую ручку. Она перелистывает страницы, пока не находит загнутый уголок, отмечающий сегодняшнюю дату. – Интересно, есть ли в библиотеке «Чикагское руководство»? Там столько тонкостей. Если я что-то сделаю не так, то буду выглядеть нелепо.

– Мне кажется, он просто плохой учитель, а ты – худший кошмар любого плохого учителя, – говорю я ей серьезно. Сегодня она в желтом. Я все еще не привыкла видеть ее в чем-то, кроме розового.

– В смысле? – спрашивает она нахмурившись, как тогда в раздевалке на дискотеке.

– Я имею в виду, что ты его худший кошмар. Потому что ты правда хочешь учиться.

– А. – Ее лицо светлеет, а затем становится задумчивым. – Но как-то это грустно, тебе не кажется?

– Ага. – Я откусываю сэндвич. На этой неделе почти никто не ел