Её монстры. Её корона - Холли Райан

подходит под профиль. Его доступ к этим женщинам, его поведение, его близость. Его чувство вседозволенности. То, как он смотрит на женщин, как на вещи, которые можно трогать, прихорашивать, присваивать. Или выбрасывать, если они не подчиняются.

Винсент что-то говорит, его голос гудит низким фоном — про обход соседей, проверку недавних контактов Марго, обычный протокол. Я киваю, а мысли уже бегут вперёд, складывая план.

Во-первых: допросить Рика и посмотреть, вспотеет ли он.

Во-вторых: вытащить Серу с этой работы, не спугнув. Не заставив её почувствовать себя жертвой или мишенью. Я уже вижу, что подачки она не примет. Не поверит в спасение. Мне нужен будет рычаг. Что-то, чего она хочет больше, чем эту работу, больше, чем денег, хотя там она всё равно вряд ли много зарабатывает.

Защитный порыв вспыхивает во мне — жаркий, яростный. Она загадка, завёрнутая в опасность. Лгунья с глазами, в которых живут призраки. И она стоит прямо в зоне поражения.

Я не позволю Рику, или Алому Палачу, прикоснуться к ней.

Миллер снова давится, спотыкаясь по пути к двери. Винсент вздыхает, и в этом звуке тяжёлое презрение к слабости. Я игнорирую их обоих, глядя на молитвенную позу Марго, на её кричащие ногти. Женщина, лишённая голоса, поставленная, раскрашенная. Послание, написанное кровью и дешёвым лаком.

Алый Палач думает, что раскрывает правду. А я вижу лишь ещё одну маску — ту, что носит чудовище, прячущееся за стойкой заправки и похотливыми ухмылками.

Пора её содрать.

ГЛАВА 9

СЕРА

Меня похоронили заживо, и я не чувствовала такого покоя уже много лет.

Земля забивает мне рот, скрипит на зубах. Лёгкие горят, требуя воздуха, которого им не получить. Я упираюсь ладонями в деревянный потолок своего гроба, чувствуя, как занозы входят под ногти, пока я скребу его. Эта боль восхитительна, реальна так, как ничто не было реальным с тех пор, как он отнял у меня всё.

Я должна бы кричать, хотя на глубине двух метров меня всё равно никто не услышит. Но вместо этого мои губы изгибаются в улыбке вокруг земли у меня во рту.

Вот где моё место.

Эта мысль приходит с кристальной ясностью. Здесь, внизу, во тьме, когда земля давит со всех сторон, я именно там, где должна быть. Не охочусь. Не прячусь. Не притворяюсь кем-то, кем не являюсь.

Просто похороненная, ждущая. Просто становлюсь чем-то новым под поверхностью.

Мои ногти отслаиваются, пока я всё яростнее скребу дерево. Кровь смешивается с землёй. Боль всё заостряет — мои мысли, мою цель, мой голод по тому, что будет дальше.

Я просыпаюсь не с судорожным вдохом, а с улыбкой и тонкой плёнкой пота на коже.

В спальне темно, но не так темно, как в моём сне. Простыни влажные, перекрученные вокруг моих ног, как путы. Некоторое время я лежу совершенно неподвижно, позволяя ощущению погребения задержаться в моих мышцах, в моих костях.

А потом я слышу это.

Царапанье, тихое, но настойчивое, как ногти, волочащиеся по старому дереву. Оно доносится снизу, из-за запечатанной двери подвала, которую я до сих пор не открыла.

Я живу в этом доме уже почти неделю, и каждую ночь звуки из подвала становятся всё настойчивее. Иногда это царапанье. Иногда — низкий, ритмичный стук, как сердцебиение. Иногда — шёпот, такой тихий, что я не могу разобрать ни слова.

Теневой Папочка навещает меня почти каждую ночь, его присутствие просачивается сквозь вентиляцию и под двери. Иногда он доводит меня до содрогающихся оргазмов своим холодным прикосновением или очередной винной бутылкой, или моим заряженным пистолетом. В другие разы он просто наблюдает — ещё более тёмное пятно тьмы в углу моей комнаты.

Царапанье становится громче, отчаяннее. А потом внезапно…

СТУК.

Один сильный, намеренный звук, который совершенно точно исходит не из подвала. Он прокатывается эхом по дому, отскакивает от стен и оседает у меня в груди.

Входная дверь. Кто-то стоит у моей входной двери в… я смотрю на часы — 8:17 утра.

Я выскальзываю из кровати и натягиваю свободную футболку, которая едва прикрывает задницу, но трусики найти не могу. Ну и ладно.

Зато я нахожу свой пистолет и беру его с собой.

Царапанье из подвала прекратилось. Весь дом будто затаил дыхание, выжидая.

Я босиком спускаюсь по лестнице, ведя свободной рукой по перилам для равновесия. Стук больше не повторяется.

У входной двери я замираю. В глазок ничего не вижу. Только пустое крыльцо, освещённое восходящим солнцем. Ни одной фигуры, ждущей снаружи.

И всё же я поднимаю пистолет, отпираю дверь и приоткрываю её, напряжённая и готовая в любой момент захлопнуть обратно или начать стрелять, на всякий случай.

Крыльцо и правда пустое.

Хотя нет, не совсем пустое.

На крыльце стоит чёрная бархатная коробка, примерно размером с обувную, перевязанная багровой лентой. Бант идеален, каждая петля симметрична, словно кто-то долго возился, чтобы всё вышло безупречно.

Я оглядываюсь, сканируя линию деревьев, подъездную дорожку, тени под машиной и вдоль улицы. Ничего не шевелится, но кто-то наблюдает. Я в этом уверена.

— Я знаю, что ты всё ещё здесь, — говорю в утреннюю тишину, крепче сжимая пушку.

Ветер усиливается, шурша мёртвыми листьями на крыльце, но не приносит никакого ответа.

Я наклоняюсь и поднимаю коробку. Она легче, чем я ожидала, хотя сама не знаю, чего ожидала. Внутри что-то сдвигается, твёрдый вес перекатывается от одного конца к другому. На мгновение я думаю просто оставить её, закрыть дверь и сделать вид, будто никогда этого не видела.

Но это больше не про меня. Я не бегу от тёмных вещей. Я принимаю их.

Заношу коробку в дом и запираю дверь.

На кухне я кладу пистолет и коробку на столешницу и смотрю на неё. Бархат такой чёрный, что кажется, будто он поглощает солнечный свет, льющийся в окно. Лента — точь-в-точь цвета крови.

Я знаю, что должна быть осторожной. Внутри может быть что угодно — бомба, змея, сибирская язва. Но пальцы зудят развязать этот идеальный бант, поднять крышку и увидеть, что мне доставили так рано утром.

Тяну за один конец ленты, и она легко развязывается, соскальзывая с коробки, как багровый водопад. Крышка поддаётся без усилия, открывая внутри чёрную папиросную бумагу, которая шуршит, пока я отгибаю её.

То, что лежит под ней, крадёт у меня дыхание.

Рука.

Мужская рука, чисто отсечённая по запястье. Бледная, но не восковая, уложенная с какой-то странной