Измена. Я не буду с тобой - Ева Соколовская

Я больше не жертва. Я женщина, у которой есть тайна.

Внутри меня его продолжение, его черты, его гены, и от этой мысли хочется содрать с себя кожу, но в то же время я готова эту кожу отдать, чтобы ее защитить.

Это безумный, уродливый парадокс: я ненавижу мужчину, который дал мне единственное, ради чего стоит дышать.

Завтра начнется новая глава. Глава, где нас двое, а он навсегда остался в прошлом. Стас думает, что он разрушил мой мир, но он просто снес старый сарай, под которым лежал клад.

Глава 11. Стас

В ушах до сих пор стоит голос Марты, такой спокойный, такой чужой, даже ледяной.

“Я знаю про Саратов. Я знаю про Кристину. Я подам на развод”.

Она произнесла это так, будто сообщала о прогнозе погоды на завтра.

Ни капли дрожи, ни одного всхлипа. Будто не рушила наш брак, а просто констатировала, что мы все. Проиграли.

Я не понимаю.

Точнее, не так.

Да, я повел себя как скот, но я же хотел все закончить. Я хотел все закончить с чертовой Крис. Почему Марта не хочет это понять?

Почему она разрушает семью не думая о последствиях?

Откуда вообще в ней эта решимость?

Что случилось с моей Мартой? Любящей и заботливой, которая готова была на все ради семьи? Почему она так поступает со мной?

Я набираю ее номер снова.

Прямо в такси, ломая ногти о защитное стекло экрана. Механическая баба в трубке издевается: “Абонент временно недоступен”.

Ее телефон выключен или я в черном списке. Я сжимаю аппарат, будто он в чем-то виноват.

— Сука, — цежу сквозь зубы, глядя в окно на проплывающие многоэтажки.

И сам не понимаю, про кого это.

Про нее, потому что посмела вот так, за спиной, все разузнать и выставить мне счет?

Или про Кристину, которая затянула меня в этот вязкий, сладкий омут, из которого теперь не выплыть?

Или про себя?

Скорее всего, про себя. Я эталонный, кристально чистый судак на букву М.

Я это знаю.

Но признание вины не приносит облегчения, оно только раздувает злость, которую нужно на кого-то выплеснуть.

Я вылетаю из машины, швыряю водителю пятитысячную купюру, не дожидаясь сдачи, несусь по лестнице через две ступени.

Распахиваю дверь нашей квартиры.

Темнота.

И такая тишина, что закладывает уши.

Я ведь знал, что ее здесь нет. Знал, что она в каком-то мифическом санатории прячется от меня.

Но в глубине души, где-то в самом тупом и трусливом моем углу, жила надежда: сейчас включу свет, а Марта сидит на кухне. Плачет, злится, бьет тарелки, плевать. Главное, что она здесь, что я смогу схватить ее за плечи, встряхнуть, зацеловать до икоты и как-нибудь, какими-нибудь словами все это замять.

Никого.

Я щелкаю выключателем.

Коридор заливает бездушный желтый свет. Ее домашние тапки с пушистыми помпонами стоят идеально ровно, как на витрине. Я смотрю на них и чувствую, как внутри закипает бешеная, неконтролируемая ярость.

Она даже тапки не взяла, ушла в чем была. Значит, не планировала возвращаться?

Значит, вычеркнула это место из своей жизни еще до того, как я приземлился?

Прохожу в гостиную. На стенах словно хроника нашего идеального брака: вот мы в Питере, мокрые и счастливые под одним зонтом. Вот Новый год, она в смешном колпаке смеется, закинув голову. На всех снимках она смотрит на меня так, будто я солнце, вокруг которого вращается ее мир.

Я открываю шкаф в спальне.

Там ряды ее платьев, блузок, джинсов. Знакомые запахи парфюма и кондиционера для белья бьют в нос. Она ничего не забрала.

Сколько времени она это планировала? Сколько дней смотрела на меня, зная про Саратов, и молчала?

Я хватаю тяжелый стул и со всей дури швыряю его в стену. Стук получается глухим, тяжелым.

— Твою мать! — ору я в пустоту. — Марта!

Голос рикошетит от стен и возвращается ко мне издевкой.

Я один.

Дрожащими пальцами ищу в контактах Аллу. Эта верная тень Марты точно знает, где она. Они всегда были как сиамские близнецы, если одна чихнет, вторая ищет платок.

Не удивлюсь, если Алка ее и надоумила сбежать от меня.

Точно!

Марта бы не разрушила нашу семью, а Алка — вполне. Она всегда нам завидовала! И дружить бабы не умеют! Ждала момента, пока я проколюсь!

Длинные, изматывающие гудки.

Я уже готов швырнуть телефон следом за стулом, когда трубку снимают.

— Слушаю, — голос Аллы звучит суше пустыни.

Издевается.

— Алла, это Стас. Без прелюдий: где Марта?

Она молчит.

— Алла, не беси меня! Я ее муж!

— Ты урод, Стас, — отрезает эта стерва так холодно, что у меня мороз по коже. — Марта не хочет с тобой говорить. Ни сегодня, ни через год.

— Мне плевать, что она хочет! У нас общая жизнь, столько лет за плечами! Она не может просто выключить телефон и исчезнуть! Совесть у нее есть? Пусть быстро едет домой!

— Ты выключил свою совесть, когда поехал “к тетке помогать с памятником”, а сам завалился в Саратов к своей малолетке, — Алла не орет, она методично вбивает гвозди в мою голову. — Ты снял кольцо, Стас. Ты гулял по набережной под камерами, как последний кретин. Ты врал ей в лицо каждое утро. И ты еще смеешь требовать что-то?

— Это не твое дело, Алла! Это наше семейное! — я чувствую, как пот течет по спине.

— Семья кончилась в тот момент, когда ты позвал “Крис” к себе в постель. Марта подает на развод. Это окончательно. Уважай хотя бы это, если мужское достоинство еще не все выветрилось в турецких барах.

Я затыкаюсь.

Аргументов нет.

Я предатель. Но осознание этого не отменяет того факта, что без Марты я не понимаю, как дышать.

Она была моим берегом, моей константой.

А Кристина... Кристина была просто яркой вспышкой, адреналиновым приходом, способом сбежать от скучных разговоров про плитку.

— Алла, — я сбавляю тон, почти скулю. — Скажи, где она. Пожалуйста. Я должен ее увидеть. Я должен объяснить, что это... что это все не так. Что я запутался.

— Объяснить что? Что ты случайно три месяца спал с другой женщиной? Ты подскользнулся и провалился именно ей между ног? А потом по счастливой случайности, пытаясь встать, остался там дальше? Что Саратов это была галлюцинация? Стас, не позорься. Оставь ее в покое. Ей нельзя нервничать.

— В смысле нельзя нервничать? Почему? — я хватаюсь за эту фразу, как утопающий за соломинку. —