Жена ловеласа - Энн Маршалл Цвек

Получив повышение и став ведущей программы новостей, Дельфина каждый вечер появлялась в эфире, но днем была свободна и проводила часы, называемые парижанами cinq a sept,[21]в своей маленькой квартирке с видом на Сену. Влюбленные сидели у открытого окна, потягивая «Кир»[22]и созерцая пыхтящие речные трамвайчики. На Дельфине было «очень соблазнительное», по описанию Джереми, кимоно. Они редко ходили в рестораны — не хотели давать поводов для сплетен, ведь Дельфина была известным лицом французского телевидения. К тому же эта негодяйка была настоящей мастерицей в кулинарии — в дневнике были восторженно описаны ее раковые супы, бульоны, мясо на вертеле, паштеты и провансальская пицца. Мариэлиза же — так звали шеф-повара из резиденции — не отличалась воображением, хотя готовила неплохо. Однако Мэгги казалось, что муж был вполне доволен, когда на официальных обедах подавали суп, а после него — блюдо, которое называлось un petit gigot.[23]Мариэлиза сопровождала определением «petit», то есть «маленький», любое понятие — будь то картофель или шоколадная булочка, или просьба подождать «крохотную минутку», или «малюсенький телефонный звоночек». Мариэлизу трудно было назвать маленькой — она была крупная властная женщина, с большой грудью и темно-красными ноздрями. Мэгги втайне побаивалась ее. Даже Джереми предпочитал не спорить с Мариэлизой, безраздельно властвовавшей в резиденции на протяжении четырех лет пребывания супружеской четы в Париже.

Кроме того, именно Дельфина, очевидно, научила Джереми ценить французские вина и разбираться в них — с этой мыслью Мэгги покосилась на бутылку бордо. Разнообразные сорта вин были скрупулезно перечислены в записях. Дельфина водила его на вернисажи и на открытия картинных галерей; они вместе появлялись в театральных кафе. Вот, значит, откуда взялся внезапно проснувшийся интерес к творчеству Жака Превера,[24]над которым Мэгги в то время любила подшучивать!

В конечном счете Мэгги пришлось признать: Дельфина была воплощением всего того, чего не хватало ей. Мысль эта удручала. В принципе и Мэгги могла бы носить кимоно и читать Верлена, но даже если бы ей удалось научиться готовить всевозможные гастрономические изыски вроде veloute de potiron[25]или tarte Tatin,[26]Джереми все равно уже не сможет их оценить.

Мэгги заползла в кровать. Никогда еще она не чувствовала себя столь беспомощной. Ее незыблемая уверенность в завтрашнем дне и в правильности своего выбора исчезла напрочь, теперь Мэгги знала одно: она провела лучшие годы жизни не с тем мужчиной. Она разделяла взгляды своей матери, полагавшей, что первые двадцать лет — лишь подготовка к жизни, последующие три десятилетия — настоящая жизнь, а затем приходит старость, которая в идеале должна быть полна приятных воспоминаний, скрашивающих человеку борьбу с лестничными ступеньками. Настоящей жизнью Мэгги был брак с Джереми. И эта мысль приводила ее в уныние.

Однако маленький лучик света все же маячил на сумрачном горизонте. Представляя себе, как будет потягивать кофе со сливками на летней площадке кафе «Флор» на бульваре Сен-Жермен, Мэгги обретала решимость.

Как бы ни была длинна и темна ночь, утро обязательно принесет с собой всепроникающий аромат кофе и теплые круассаны.

— Да, в Париж, — сообщила она Ширли следующим утром по телефону. — Коробки с вещами отправлены в Англию, но я хочу по пути домой провести несколько недель в Париже. Это поможет мне развеяться.

— Золтан почему-то решил, что поедет с вами. — В тоне Ширли отчетливо слышалось неодобрение. — Вчера пришел за выходным пособием.

— Так и есть, — подтвердила Мэгги. — Я собираюсь купить и перегнать в Англию автомобиль с большим багажником. Золтан едет со мной, потому что я не училась водить на континенте.

— Понятно, — произнесла Ширли, явно ничего не понимая. — Хорошо… Я подумала, может, вам захочется перед отъездом зайти в посольство попрощаться. На ваше имя пришло много сообщений с соболезнованиями, вы, наверное, пожелаете ответить на них, когда будете в состоянии.

После смерти Джереми в атриуме здания посольства был сооружён своего рода мемориал — сотни людей приходили и расписывались в специальной книге. Кроме того, было принесено множество букетов. Мэгги, правда, отослала все цветы в больницу. Многие жены послов, с которыми она вместе работала в благотворительном комитете, позвонили ей домой лично, но большинство официальных соболезнований направлялось в посольство.

— Все были так добры, — сказала она. — Когда мне лучше прийти?

Действительно, все были очень добры к Мэгги. В приемной бывшего кабинета Джереми был накрыт стол, из погребов посольства принесли французское шампанское «Моэт энд Шандон». Мистер Макинтош преподнес Мэгги букет цветов, произнес короткую речь о том, как сильно все они будут по ней скучать, и провозгласил тост за успех ее поездки в Париж и в других начинаниях. Каждый счел своим долгом сделать ей комплимент, сказать, как хорошо она выглядит, а затем приглушенным голосом добавить: «Учитывая обстоятельства…»

Мэгги заметила пристальный взгляд Ширли, обращенный на ее туфли.

— Они совершенно нелепы, правда? — усмехнулась она. И добавила, не дожидаясь ответа: — Я купила их, чтобы хоть немного поднять настроение.

Не дай Бог кто-нибудь сочтет супругу покойного посла «веселой вдовой». Интересно, многие из них знают правду о связи ее мужа с Мойсхен? Вероятно, все. По-видимому, никто не захотел принять ее сторону: все защищали Джереми и оправдывали его измену. С другой стороны, что они могли сделать? Взяла бы она на себя смелость сообщить кому-либо из знакомых женщин о неверности мужа? Вряд ли…

Золтан привез ее на этот прощальный вечер на новом «фольксвагене», оплаченном из сбережений Джереми. В банке обналичили чек на крупную сумму и спокойно согласились перевести деньги в Париж — там находился филиал банка. Даже если тот факт, что Мэгги за неделю потратила больше, чем господин посол тратил за год, и вызвал определенное беспокойство, в банке деликатно промолчали об этом. Пока Золтан терпеливо ждал Мэгги на улице, она обняла и поцеловала на прощание каждого из присутствовавших, а затем шагнула через величественный парадный вход — из одной жизни в другую.

Дорога в Париж заняла около полутора суток. Автомобиль был набит вещами, значительную часть которых составляли оставшиеся «Бумаги Джереми». Золтан решил, что двигатель нового автомобиля перегружать не следует, поэтому они часто останавливались и заглядывали в кафе. Вечером они весьма недурно пообедали в придорожном ресторане, у которого стояло множество машин — хороший знак, по мнению Золтана. Зал с покрытыми полиэтиленовыми скатертями столиками был набит битком и заполнен зловонным табачным дымом. Золтан, по его собственному признанию, отнюдь не был поклонником французской кухни, но в меню заведения все же нашлась тушеная говядина в горшочке, отдаленно напоминавшая его любимый гуляш. Еще они выпили графин местного красного вина.