Мертвый принц - Лизетт Маршалл

своей жизни, даже если он, казалось, был полон решимости это отрицать; пока я не разобралась, что с этим делать, таращиться на его обнажённое тело казалось и невежливым, и довольно неловким.

И всё же было почти невозможно не ловить краем глаза, как он раздевается — длинные, жилистые конечности, свитые, стройные мышцы. Эти проклятые шрамы, разбросанные по его рукам и торсу, отражающие золотое сияние огня, когда он подошёл к краю чаши и опустился там на колени.

— Достаточно тёплая? — спросила я, нарочито занявшись в другой стороне поисками наших полотенец.

— Вполне. — Раздался тихий всплеск, когда он скользнул в воду. — Почти так, словно кто-то недавно довёл до извержения вулкан неподалёку.

Я фыркнула, невольно рассмеявшись, и швырнула первое полотенце в сторону бассейна. Его взгляд покалывал мне затылок, пока я продолжала рыться в следующей сумке, но он не заговорил, пока я снова не повернулась к нему, стараясь не опускать глаза ниже. Над водой виднелись только его голова и плечи. Всё остальное…

Мне, пожалуй, не стоит думать обо всём остальном.

— Если ты… — его голос был чуть сдавленным, когда он откинулся к дальней стороне чаши, и пар заклубился вокруг него. — Если ты захочешь помыться, можешь зайти, конечно. С радостью отвернусь, если тебе так будет удобнее.

Да, пожалуйста, — должна была сказать я.

Как это заботливо с твоей стороны, — должна была сказать я.

Но вместо этого…

Вместо этого я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него — впервые с тех пор, как мы вернулись в пещеру. Увидела напряжение в его челюсти, выжженно-фиолетовый оттенок его волос. Повязку на глазу, которую он не снимал даже в воде, скрывающую шрам под ней. И больше всего — выражение, тлевшее в его оставшемся глазу: тьма, наполовину предупреждение держаться от него подальше к чёрту, наполовину — мольба подойти ближе, ближе, ближе.

Сегодня ночью он рискнул собственной жизнью, чтобы спасти мою. Это было неоспоримой правдой. Он вернул мои ножи. Он назвал меня женщиной, под чьими сапогами Беллок недостоин даже ползать.

Он также изо всех сил старался ранить меня, когда я слишком приблизилась к тому, чтобы начать его любить, но, учитывая всё, я начала подозревать, что это могло быть ложью.

Я медленно сказала:

— А что бы предпочёл ты?

Он напрягся.

— Трага.

— Это вопрос. Не просьба. — Я опустилась на колени и развязала сапоги, отшвырнула их в сторону, следом отправила носки. Снимая ножи, добавила: — Скажи мне провалиться к чёрту, если ты и правда так чувствуешь, но не смей лгать, чтобы защитить меня от самой себя. Ты должен быть лучше этого.

Он не сказал ни слова, пока я аккуратно убирала ножи в безопасный угол пещеры. Не сказал ни слова, пока я стянула через голову свою испорченную тунику и бросила её на пол, затем принялась распутывать волосы, перепачканные грязью и пеплом. Но когда я, спустя целую вечность, встряхнула пряди и подняла взгляд, он не пошевелился. Он не отвёл глаза.

Я ждала.

— Можешь с тем же успехом сказать мне провалиться к чёрту, — произнёс он, и голос его был чуть хриплым. — Но если ты настаиваешь на правде — я мог бы смотреть на тебя днями и всё равно не насмотреться.

Мурашки побежали по моей шее, по рукам.

Я опустила руки, не сказав ни слова, и начала снимать брюки.

Моя одежда была разорвана и заляпана грязью. Я уже долго была в пути; от меня, вероятно, пахло потом, лошадью и смертельным страхом. Но тяжесть единственного глаза, отливающего фиолетом, следовала за каждым моим движением, пока я обнажала свои худые, иссечённые шрамами ноги, и под этим пьянящим вниманием мне не было дела до того, чтобы съёживаться. Мне не было дела до того, чтобы прятаться.

Я вышагнула из брюк и нижнего белья. Скомкала нижнюю рубашку. Стянула белое льняное полотно через голову.

Стояла.

Обнажённая.

И всё же Дурлейн продолжал смотреть на меня.

Ни один из нас не говорил, пока я опускалась в чашу — горячая вода омывала мои икры, бёдра, ягодицы. Но его глаз следил за каждым моим движением, впитывал каждый грязный, жилистый дюйм меня… и когда я закончила умываться, промыла волосы и, наконец, устроилась у гладкой стены пещеры и встретила его взгляд, я знала — он видит вопрос на моём лице.

— Ещё правды? — сказал он, и в голосе его звучала покорность.

— Да. — Я глубоко вдохнула, втягивая в лёгкие тёплый пар. — И без попыток защитить меня.

Снова он замолчал, и лицо его стало сплошным переплетением теней. Вокруг него вода почти не двигалась — настолько, что можно было различить холодные белые линии его шрамов под поверхностью, изгиб бедра, длину ног. Полунапряжённую тяжесть его члена — застывшую где-то в сумеречной границе между сдержанностью и желанием.

— Мне страшно, — сказал он вдруг, голос его был тщательно ровным. — Я, вполне возможно, паникую. Я не склонен к сентиментальности, понимаешь. Я не поддаюсь порывам и необдуманным решениям. Самообладание — вот что в основном удерживало меня в живых все эти годы, а потом появилась ты и начала тыкать в меня ножами, и теперь, похоже, во мне не осталось ничего, кроме порывов и необдуманных решений.

— Если говорить строго, — пробормотала я, потому что альтернатива заключалась в том, чтобы на всё это действительно ответить, — это ты вошёл первым.

Его взгляд был столь же убийственным, как и любой, который он когда-либо на меня бросал, — и всё же в уголке его губ мелькнула едва заметная дрожь, которую он не сумел подавить.

— Меня толкнули. И это было не главное.

Нет.

Нет, это действительно было не главное.

Но он стоял в двух футах от меня, мы оба — нагие, в клубящейся горячей воде. Я едва не умерла. Я видела, как человека убили дважды у меня на глазах. Я считала себя одинокой — и ошибалась, мне было больно, я была измотана, и Дурлейн Аверре мог смотреть на меня днями и всё равно не насмотреться.

Может быть, увидеть суть — ужасная идея.

А может быть — лучшая из всех, что у меня когда-либо были.

— То есть ты говоришь, — мой голос был чуть хриплым, — что ты струсил и оттолкнул меня изо всех сил, потому что альтернатива — поддаться тому, чего ты хочешь, а если ты поддашься, тебе кажется, что ты можешь умереть.

Он отвёл взгляд, его рога поблёскивали в свете огня, глаз был очень, очень тёмным.

— В общем и целом — да.

— Значит, мне сейчас уйти — выбраться