Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

— Ты усложняешь, Римия, — Самук аккуратно забрал кружку из моих рук, а потом легонько щёлкнул меня по носу. — Сама додумываешь за других, а потом терзаешься. Просто спроси. И когда услышишь ответ… Может быть, всё станет сложнее. Может, проще. Но уж точно ты получишь новую отправную точку, а не будешь мучиться неизвестностью.

— Я хотела отвыкнуть от него, — горько сказала я. — Хотела, чтобы он от меня отвык. И жил той спокойной жизнью, которая была у него до меня.

— Зачем? Посмотри на деревья, Римия. Год за годом их стволы утолщаются, наращивают кольца. Если мы срежем кору, мы не получим молодое деревце. Мы получим неполноценный раненый ствол.

— Ты такой мудрый, — хмыкнула я. А потом повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Спасибо. Прости меня, пожалуйста. Я… ты мне очень нравишься, но не так, как, наверное, тебе бы хотелось.

— Понял, не дурак. Я всё уже понял, — Самук улыбнулся и отсалютовал мне бокалом, а глаза у него были грустные. — Поговори с тем человеком, Римия. Если нужно, съезди к нему. Я же вижу, как тебе плохо. Не волнуйся, Арлекс переживёт пару дней без тебя. Конечно, это будет почти военное положение, но…

Я щёлкнула его по носу.

* * *

Моя уверенность в необходимости разговора почти растаяла, стоило только вернуться обратно, зато опять атаковали сомнения. Спросить напрямую? Или просто подождать, если гойдел Ривиус приезжает завтра, Авертер, вероятно, покинет Арлекс сегодня же вечером. Его отъезд и будет тем самым ответом, который мне нужен, верно?

Вечером я спускаюсь на кухню выпить воды — кувшин, стоящий на полу рядом с моей кроватью, опустел. Стараюсь спускаться по лестнице бесшумно. Кухня — самое тёплое помещение, несмотря на то, что огонь в жаровне погашен, а вода, которую я судорожно глотаю, обжигая горло, кажется расплавленным льдом.

Зима идёт к концу, но окна приюта святого Арлекса покрыты причудливыми узорами инея.

Уехал Авертер или остался? Можно просто подняться к нему, постучать в дверь и… Просто спросить, как советовал Самук. И жить дальше в соответствии с полученным ответом.

Вместо этого я неожиданно для себя самой сбрасываю домашние туфли и сую босые ноги в холодные задубевшие сапожки. Набрасываю прямо на ночную сорочку зимнее пальто и тихонько выбираюсь на улицу.

Арлекс, утомлённый бурным днём, по ночам тих и спокоен — наши юные питомцы спят без задних ног, как и их уставшие наставники. На заднем дворе, заснеженном и притихшем, нет ни души, и я выбираюсь наружу. Жадный холод набрасывается на незащищенные одеждой руки, голени, голову, но я не обращаю на него внимания, стараясь разглядеть в темноте протоптанную днём тропинку.

Двери в маленькой часовне храма Изначального, располагающейся на территории приюта, открыты, и я торопливо поднимаюсь по ступенькам, сама не знаю, зачем. В небольшом тесном пятиугольном помещении темно, только у одной из стен догорают несколько скособочившихся свечек. Здесь тоже холодно, хотя не так, как на улице, и я опускаюсь на одну из скамеечек. Потрескивание дешёвых фитилей умиротворяет, и час или два спустя я принимаю окончательное решение. Может быть, уже слишком поздно. А может быть, и нет. Но я возвращаюсь обратно, ощущая совершенно непривычный покой в душе.

Налью ещё воды, а потом…

— Не спится?

От звуков его голоса я вздрагиваю, глиняная кружка выскальзывает из пальцев.

Мне очень нужно поговорить с ним, но не оставлять же на полу осколки… Ничего не отвечая, иду к углу, где хранятся старые мётлы и деревянные лопаты с изогнутым полотном.

— Испытание, — теперь в голосе Авертера звучит неприкрытая горечь. — Легко быть святым в пустыне, труднее удержаться от глотка вожделенной влаги на берегу реки. Не трогайте это, леди Римия, порежетесь.

Я смотрю на него, такого домашнего с метлой в руках, торопясь запомнить от и до. А он смотрит на меня.

— Где это вы гуляете посреди ночи, леди Римия, да ещё и почти без одежды? Бегали… к жениху?

— Вы ревнуете?

— Беспокоюсь о вашем здоровье, раз уж ваш избранник не берёт на себя эту роль. На улице холодно.

— Я просто была в часовне. Наедине с небом, хотя в чём-то вы правы, действительно очень холодно. Можно спросить вас кое о чём?

Пока он молчит, я снимаю пальто и сапоги.

— Разумеется, леди Римия. Моя обязанность как временно исполняющего обязанности санктуса приюта святого Арлекса — по возможности отвечать на вопросы, тревожащие души его обитателей. Вам обязательно стоять голыми ногами на холодном полу? Вы ходили на свидание в ночной сорочке?

— Не было никакого свидания. Вы хотите, чтобы я осталась с вами или вы хотите, чтобы я ушла? — промедление подобно смерти, и я выпаливаю слова, как созревший бешеный огурец — семена. — Вы хотите меня? Навсегда или только на время? Чего вы хотите больше — остаться со мной или в Ордене? Вы…

— Римия, вы заболели⁈ — он резко подходит ко мне, хватает за плечи и заглядывает в лицо.

— Скажите мне, пожалуйста, — я зажмуриваюсь. — Я хочу знать, что вы об этом думаете. Я хотела, чтобы вам было лучше и проще, но, возможно, я ошиблась. Чего вы хотите? Скажите мне, пожалуйста. Потому что вся моя жизнь зависит от вашего ответа.

В кухне приюта святого Арлекса становится тихо-тихо, так тихо, что я слышу, как на улице свистит ветер.

Авертер берёт меня за руку. По сравнению с моими, его руки кажутся такими горячими. Тянет за собой — и я иду. На лестнице ступеньки низкие, так что трудно споткнуться, но я бы пошла за ним вот так, с закрытыми глазами, даже по мосту шириной в палец над пропастью. Дверь закрывается за нами с негромким хлопком.

— Поговори со мной, — говорю я, не открывая глаз. — Я вела себя глупо и неправильно, и за этот год умнее не стала.

— Если бы ты не сбежала после суда, я оставил бы Орден уже год назад.

— Я знаю, в том-то всё и дело! Это была бы огромная ошибка. Ты почувствовал ответственность за меня, но мне это не нужно. Мне нужно не это, понимаешь? Год назад я была согласна на всё, что угодно. И сейчас я согласна, я люблю тебя, но ты же видишь — я без тебя не пропаду, — я открываю глаза, чтобы убедиться, что он понял. — Ты не обязан ломать свою жизнь.

— Ты опять отвечаешь за меня. Я могу принять решение сам, Рими. Я же говорил, что многое переосмыслил. И годы в