Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

есть внуки… Дорогая моя, любимая моя девочка, кто бы мог поверить, что у нас с тобой когда-нибудь будут внуки! Меньше всего на свете, видит Изначальный, я хотел бы тревожить твой покой и бередить старые раны.

Я долго думал, несколько солнечных фаз писал и переписывал эти строки, не зная, стоит ли правда покоя. Твой рубиновый принц оказался отъявленным трусом, милая, впрочем, ты и так это знаешь.

Сорок пять лет назад я покидал тебя, ни о чём не зная и не догадываясь, уверенный в том, что наша разлука продлится не больше солнечной фазы. Я ждал обещанных тобой писем больше, чем иные фанатики ждут пришествия Изначального. Викон должен был передать мне твои послания, как мы и договаривались. Ты же верила ему, отправляя письма на его адрес? Такой замечательный, отзывчивый человек, настоящий друг, прекрасный семьянин, которому можно доверить тайну, от которой зависели наши жизни. Он же готов был прикрывать нас от всего остального мира, даже Райсмуса убедил, что ты встречаешься с ним, как мне тогда казалось — из лучших побуждений, ради нашей дружбы…

Верил и я. Но я не получил этих писем, ни одного, ни единого письма. Смог их прочесть совсем недавно, год с лишним назад, уже после смерти «нашего общего друга». Склонен верить тому, что у тебя, моя милая, есть какой-то особый дар очаровывать и влюблять в себя, дар, увы, не приносящий счастья. Мой «друг» все эти годы хранил, как сокровище, точно жадный гном, твои письма, не показав их почти ни одной живой душе, и перечитывал их, очевидно, с каждым годом всё больше убеждая себя, что они были адресованы ему самому. Мы с тобой видели только друг друга и не обращали внимания на окружающих. Кто же мог представить, что и он не смог устоять перед тобой? Он не устоял, Мири. Сейчас я даже не могу его в чём-либо обвинять — сам виноват.

Я не знаю, помнишь ли ты или благоразумно вычеркнула из памяти, что когда осаждавшие Римий хорренхайцы отступили, наше убежище обнаружили и мне пришлось уехать, потому что никто, кроме меня, не мог вывезти юного оболтуса Райсмуса и душку Викона. Твой не в меру религиозный папаша, который сейчас, я надеюсь, подыхает на дне адова моря, благоволил храмовникам. И я сделал то, что должен был: снабдил двух своих спутников соответствующими документами и одеждой и вывез их прочь, за хорренхайскую границу, как только смог.

А потом, разумеется, поехал обратно. За тобой. Потому что уже тогда я знал, что нет на свете такого закона, ни божеского, ни человеческого, который мог бы разлучить нас. Но я не добрался до тебя, милая. Мне просто не повезло, мой маленький отряд попал пол обстрел, я был ранен — видела бы ты сейчас мою перекошенную изуродованную физиономию! — контужен и провалялся в госпитале почти полгода, без документов, никем не узнанный, и даже целители махнули на меня рукой. Говорят, с такими травмами головы не выживают, но я всё-таки выжил, хотя поначалу и плохо помнил, зачем и для чего. А потом меня нашёл мой тогдашний наставник, мой Высокий магистр, я так плохо помню это время, словно кто-то вырезал его памяти ржавым целительским скальпелем.

Викон сказал мне, что никаких писем от тебя не было, ни единой строчки. В дальнейшем я пытался пересечь границу ещё трижды, но безуспешно, наши безумные страны ощерились друг на друга тысячами клинков и копий. Так и не покинул Орден, в нём единственном черпая силы и надежду, а потом узнал от третьих лиц, что ты вышла замуж за этого азланского хлыща — прости, знала бы ты, как я ненавидел его тогда! Писем, обещанных тобою мне писем так и не было, и я решил… Да, я решил, что всё кончено. Для тебя со мной всё закончено. И старался, так долго старался выкорчевать твой образ из сердца, как сорную траву. Не преуспел, разумеется, но эта боль с годами стала частью меня. Я привык и перестал её замечать. Знал бы я, что эта боль — ничто по сравнению с твоей…

Как мне жаль, что я не могу повернуть время вспять! Подобное под силу лишь Изначальному, но и Творцу, похоже, нет дела до человека, посвятившего ему свою унылую бесцельную жизнь. Впрочем, я не прав, не совсем прав. Каким-то образом случилось так, что под конец жизни я получил от угрюмой судьбы подарок, бесценный подарок, и не могу не поделиться им с тобой, а потому нарушаю принятое однажды решение не писать тебе — да, милая, я сам отправил тебе добрых полсотни писем, но они, конечно же, не дошли до адресата. Если бы я знал… Если бы я знал!

Я не прошу у тебя прощения за всё, что произошло. Как на самом деле сложилась твоя жизнь, Мири, твоя поломанная изначально мной жизнь, как долго была она полна горьких сожалений, отчаяния, боли и воспоминаний о бросившем тебя хорренхайском храмовнике, о потерянном ребёнке, о позоре и отвержении, которые пришлось тебе пережить? Я не знаю, какие были отношения у тебя с мужем, полюбила ли ты его, что чувствовала, когда носила и растила ваших общих детей, сына и дочь. Так или иначе, я был старше тебя почти вдвое, и это я должен был нести ответственность за всё, а я не справился, ни с собой, ни с судьбой. Подобное невозможно простить. Я должен был перевернуть этот грешный мир и вернуть тебя себе. А я сдался на полпути. И потому — не прошу у тебя прощения.

Но… я заговорил о подарке, возможно, с этого и следовало бы начинать. Чуть больше года назад после одной из публичных лекций в самом обычном храме небольшого городка Гладен ко мне подошла странная девчушка в мужской одежде. Я сразу заприметил её, но всё же удивился, когда этот маленький храбрый воробушек решил обратиться непосредственно ко мне. Стоило ей откинуть с лица капюшон, как моё сердце едва ли не остановилось, в тот же самый момент. Старый храмовник, чья душа уже несколько десятилетий была как застывший камень, увидел в ней тебя, почти точно такую же, как в первую нашу встречу, словно моя изумрудная принцесса вернулась ко мне спустя годы, чтобы согреть бессмысленную одинокую старость больного усталого старика. Видит небо, я даже мысли не допускал о том, что она может быть как-то связана с тобой, даже когда это прелестное создание рассказало мне, что служит