Пообещай мне это - Ханна Берд

Её руки разжимаются и вместо этого опускаются к животу. Странно. Она словно сворачивается внутрь себя, и это желание обнять её расползается по венам так стремительно, что я понимаю — нужно отступить, иначе руки сами потянутся к ней.

Я усмехаюсь её молчанию и уже поворачиваюсь, чтобы уйти, забрать дочь и вернуться домой, когда нахожу слова для последнего предупреждения. Я не могу защитить себя от нахлынувших чувств. Но я должен защитить Ниам.

— Просто не делай этого, — я машу рукой в сторону стула, где сидела Ниам, и взгляд Лео на миг соскальзывает туда, — не с Ниам. Не обнадёживай её. В её жизни было достаточно разочарований.

Не дожидаясь ответа — если она вообще собиралась что-то сказать, я выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, где нахожу Ниам, сидящую на нижней ступеньке вместе с моей матерью. Обе вдруг начинают делать вид, что внимательно изучают перила.

— Смотри, оно шатается! — говорит мама, пытаясь покачать неподвижную деревянную перекладину.

— Мы уходим, — говорю я, игнорируя её и подхватывая Ниам на руки — так, как не делал уже давно. С каждым годом она всё ближе к полной самостоятельности, а я всё ещё не могу привыкнуть к миру, где она не нуждается во мне каждую минуту. Но, будто чувствуя, что это нужно мне, она не возражает. Просто кладёт голову мне на грудь и позволяет нести себя к машине.

Дома я действую на автопилоте — ужин, вечерние ритуалы — всё будто вне тела. Слова Лео, а точнее, их отсутствие, оставили меня без опоры. Когда Ниам наконец засыпает, я снимаю брюки и рубашку, которые дядя называет обязательными даже для работы из дома, и надеваю футболку, шорты и старые кроссовки из нижней ячейки шкафа.

Я щёлкаю выключателем в гараже, и в нос бьёт лёгкий запах сырости. На дальней стене закреплены два неоново-зелёных каяка, справа от них — висят непромокаемые куртки и гидрокостюмы. В ближайшем левом углу стоит небольшая газонокосилка и скромный набор садовых инструментов — всё, что осталось от тех давних летних дней, когда мама приезжала сюда со своими родителями и сажала цветы в саду, за которым теперь ухаживаю я.

В противоположном углу — штанга и несколько блинов, разбросанных как попало. Это моё жалкое подобие домашнего спортзала. В хорошую погоду — или просто в хорошие часы — я бегаю по холмам, чтобы заставить кровь разогнать лень после рабочего дня за столом. Но бывают дни, когда дождь не прекращается, или ночи, когда не удаётся уснуть, — тогда я поднимаю тяжести в этом вечно влажном убежище.

После пары растяжек и разогрева с пустым грифом я добавляю по блину с каждой стороны и заставляю мышцы работать. Ощущение жжения, пробегающего по спине и вниз по бёдрам, даёт выход накопившейся злости. Оно возвращает меня в тело. Оно очищает голову от мыслей о голубоглазой шатенке, которую я до сих пор не научился ни желать, ни ненавидеть.

Добавляю ещё по блину и повторяю движения. Пот собирается на лбу, скользит по позвоночнику. Дыхание становится хриплым, но я продолжаю, борясь с желанием остановиться, лечь, позволить себе утонуть в чувствах, что вновь поднимаются из глубины.

Первая ошибка — что я не слушаю тело, когда оно кричит об отдыхе. Вторая — что добавляю ещё по блину с каждой стороны. В лучшие дни это мой личный рекорд. Сегодня — не лучший день.

Боль пронзает ногу, и я теряю равновесие, роняя штангу с грохотом, который, кажется, способен разбудить Ниам на другом конце дома. Хромая, я отступаю назад и падаю на табуретку в углу, пока боль пульсирует от бедра до самых пальцев ног. Я сверлю взглядом штангу, будто это она виновата в моей глупости, потом, стиснув зубы, добираюсь до дома и иду в душ, делая воду как можно горячее.

Когда, наконец, падаю в постель — слишком усталый и разбитый, чтобы даже одеться, я сосредотачиваюсь на ощущении простыней на коже. На тенях, что двигаются по потолку.

Я не позволяю себе думать о Лео. Тем более — желать, чтобы она была рядом.

Но во сне она приходит.

Глава седьмая

Леона

Нам с Шивон понадобилось совсем немного времени, чтобы войти в привычный ритм. Несмотря на мой страх, что обида её сына как-то просочится в её отношение ко мне, она остаётся неизменно доброжелательной и спокойной, пока я пытаюсь встать на ноги. Хотя, думаю, я бы тоже радовалась, если бы кто-то внезапно взял на себя чистку туалетов из моего списка дел.

Каждое утро она записывает новых постояльцев в журнал на консольном столике в прихожей. Я наблюдаю из окна, пока Каллум не уедет, и только тогда спускаюсь вниз, чтобы проверить, какие комнаты нуждаются в уборке. К этому времени великолепный завтрак, который Шивон готовит каждое утро, уже почти полностью разобран гостями, спешащими продолжить своё путешествие по Дикому Атлантическому пути.

Мой желудок громко выражает своё недовольство, пока я собираю принадлежности для уборки.

Работа, конечно, не из тех, что вызывают восхищение, но она проста и успокаивает мой мозг так, что вскоре я начинаю жаждать этой тишины, когда всё уже убрано. Комнат всегда меньше, чем мыслей, от которых я хочу сбежать.

Именно поэтому я снова спускаюсь вниз поздно ночью, когда все постояльцы уже спят, с горсткой тряпок и бутылкой полироля для мебели, найденной на задней полке в кладовой.

Так называемый «серединный спад недели» — как выражается Шивон — в полном разгаре, а это значит, что сегодня нужно было подготовить всего две комнаты. Даже после того, как я привела в порядок номера постоянных гостей, к четырём часам дня у меня больше не осталось дел. А это, увы, плохо — после вчерашнего разговора с Каллумом мне как никогда нужна была работа, чтобы отвлечься.

Одинокий ужин в своей комнате, бессмысленное хмурое безделье до самого заката — неудивительно, что я снова прибегаю к своим привычкам убираться ночью.

Я начинаю с прихожей: распыляю немного полироля на синюю микрофибровую тряпку, откладываю бутылку и принимаюсь за стол регистрации гостей. Запах соснового чистящего средства вызывает воспоминание из детства — я наблюдала, как мама каждую субботу убирала дом своих родителей, когда они уже стали слишком слабы для таких дел. Я стараюсь потеряться в этой монотонности, в памяти о времени, когда всё было проще, но