Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки - Юлия Сергеевна Ханевская

потеряем время, — возражает Гайс. Голос его низкий, хрипловатый. — Чем ближе к городу, тем безопаснее. Вдоль дороги — фермы, люди. Здесь — глушь.

— Люди не всегда безопаснее, — сухо замечает Лоренс.

Медея сидит рядом, обхватив колени. Свет костра выхватывает ее тонкое лицо, отражается в глазах.

— Может… останемся здесь на ночь? — тихо предлагает она. — Ехать в темноте… я точно не смогу заснуть.

Я смотрю на нее — испуганную, но старающуюся держаться — и понимаю: ей действительно страшно.

И если честно… мне тоже.

Кай решает спор.

— Останемся, — говорит твердо. — Ночью дорога опаснее.

Спор прекращается мгновенно, как будто никто и не смел оспаривать его решение.

Монахи предлагают нам с Медеей расположиться в карете.

— Там будет теплее, — говорит Кай. — И спокойнее. Мы останемся у костра, поочередно на страже.

Медея достает из сундука несколько покрывал и передает их мужчинам.

— Возьмите, — говорит она, — ночь холодная будет.

Кай принимает, кивает благодарно.

А я наблюдаю за ними, и что-то странное кольцом сжимает грудь.

В другой жизни — прежней — такие привалы были для меня привычным делом. По юности я часто путешествовала с отцом, ночевала под открытым небом, слушала треск костра и разглядывала звезды над головой. Тогда все казалось романтичным, легким, безопасным.

А сейчас…

Сейчас все иначе.

Если бы я не доверяла этим людям, если бы хоть немного сомневалась в их доброте и честности, я, наверное, уже бы дрожала от страха, не смея закрыть глаза.

И все же тревога не уходит. Она сидит внутри, тихая, как зверь, ожидающий нападения.

Я поднимаю взгляд к темным кронам — и вдруг слышу.

Где-то в глубине леса треск веток. Словно кто-то идет.

Я замираю, прислушиваюсь.

Секунда… две… и — звук снова.

Но теперь к нему прибавляется другое — тихое, тянущееся… похожее на плач.

— Вы слышите? — спрашиваю шепотом.

Все вокруг замирают. Только пламя потрескивает.

— Что? — Кай чуть поворачивает голову, вглядываясь в темноту.

— Там… — я указываю рукой в сторону леса. — Будто… плачет кто-то.

Несколько секунд — полная тишина.

А потом — снова этот звук. Тонкий, жалобный.

Медея бледнеет.

— Это… ребенок? — спрашивает она почти неслышно.

Лоренс хмыкает, пытаясь разрядить напряжение.

— Да не, то лиса. Они иногда скулят так, будто младенцы плачут.

Но в его голосе есть тень неуверенности.

Ветер шепчется над поляной, шелестит листвой, словно что-то большое промчалось над кронами.

Пламя вздрагивает, отбрасывает длинные, дрожащие тени.

И вдруг издали — протяжный, глухой, холодный вой.

Волчий.

Медея судорожно хватает меня за руку.

Кай встает, вглядываясь в темноту.

— Спокойно, — произносит он тихо. — Волки не подойдут к огню.

А я сжимаю пальцы Медеи в ответ и не могу отвести взгляда от того, что скрыто за деревьями.

Лес кажется живым. Дышащим. Слушающим.

И мне впервые за долгое время по-настоящему страшно.

— Ночью чересчур много голосов, — говорит Кай. Пламя костра выхватывает его профиль — суровый, сосредоточенный. — Надо быть настороже. Я останусь дежурить до полуночи. Гайс, сменишь меня после. Лоренс — ближе к рассвету.

Те кивают без возражений.

— А вы идите в карету, — Кай поворачивается к нам с Медеей, — Отдохните. Ни о чем не тревожьтесь, зверье не сунется к людям, тем более к огню. А мы не одинокие путники — не бойтесь.

Голос у него спокойный, уверенный — тот, что заставляет слушаться без спора.

Медея послушно кивает, все еще бледная после того, как услышала вой. Она первой направляется к карете, и я иду следом. Тяжелая дверца с мягким скрипом закрывается за нами, отсекая от звуков костра и шепота мужских голосов.

Внутри темно, только через маленькое окошко проникает золотистый отсвет пламени. Я сажусь на сиденье и ежусь, чувствуя, как прохлада ночи медленно пробирается под одежду.

Медея достает плед, теплый, шерстяной, и протягивает мне.

— Накиньте. Холод пробирает.

— Спасибо, — отвечаю я и укутываюсь, чувствуя, как мягкая ткань касается щек.

Девушка устраивается напротив, подкладывает под голову сумку, вздыхает устало и прикрывает глаза. Через какое-то время дыхание ее становится ровным.

Заснула.

Так просто, словно впереди не странная, тревожная ночь, а самая обычная — в монастыре и безопасной келье.

А я… не могу спокойно лечь и закрыть глаза.

Слышу все.

Как потрескивают угли в костре.

Как шуршит листвой ветер.

Как едва слышно переступает копытами лошадь.

И все же между этими звуками — что-то еще. Что-то неуловимое.

Я замираю, прислушиваюсь. И вдруг…

Шаги.

Тихие, осторожные, будто кто-то идет по мягкой земле, усыпанной еловыми иголками.

Сердце сжимается. Я едва дышу, стараясь различить — это просто воображение или…

Нет.

Шаги становятся ближе.

Я выглядываю в маленькое окошко. За костром — тени. Движутся. Одна из них задерживается между деревьев, и мне кажется, что я вижу силуэт. Высокий. Человеческий.

Я моргаю — и он исчезает. Пусто. Только ветви шевелятся, словно кто-то их недавно коснулся.

— Это просто… ветер, — шепчу я сама себе. — Просто ветер.

Горло пересыхает.

Я прижимаюсь к сиденью, обхватываю себя руками, стараюсь дышать тише.

Наверное, показалось. Просто ветви качнулись, а тень — это от огня…

Но потом — снова.

Шаг.

Еще один, ближе.

Медея шевелится во сне, что-то невнятно бормочет. Я наклоняюсь к окну, всматриваюсь в темноту — и сердце бьется где-то в горле.

Пламя костра колышется от порыва ветра. Кай поднимает голову, словно тоже что-то уловил.

А я не могу оторвать взгляда от леса — там, где совсем недавно мелькнул тот силуэт.

Будто кто-то стоит всего в нескольких шагах, скрытый за стволами.

И смотрит.

На нас.

Я снова перевожу взгляд на поляну — монахи неподвижны. Двое уже спят, третий сидит, подвигая поленья палкой ближе к центру костра. Они ничего странного не замечают, не слышат. Даже лошади спокойны, а ведь совсем недавно мы слышали волчий вой.

Значит — все в порядке, и мне действительно все это мерещится…

Я не замечаю, как усталость обволакивает меня теплой ватой.

Сижу, слушаю ночной лес — каждый треск, каждый шорох. Веки тяжелеют, но я все равно держу глаза открытыми, будто стражник, что не смеет моргнуть.

А потом — даже не помню, как это случилось — мир просто гаснет.

Всего на миг, а потом — резкий свет бьет в глаза.

Я морщусь, закрываю лицо рукой. Солнце уже взошло и прорезает