Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова

— Нет, — Аськино лицо вмиг стало злым. — Я два раза ходила на проходную в его часть. Мне сказали, что он на гауптвахте… наказан… Всё из-за тебя, — она метнула в меня сердитый взгляд. — Довольна?

— Ась, может, все-таки одумаешься? — предприняла последнюю попытку Алиса.

— Нет, нет и нет! Ладно, сестрички, чао!

* * *

Папа, когда выписался, тоже пытался забрать ее из общаги. Но она закатила жуткий скандал. Визжала и орала на весь этаж. В конце концов папа ушел ни с чем.

С расстройства даже запил, хотя врачи строго-настрого запретили. На работу он не ходил, так как все еще числился на больничном.

Три дня подряд папа практически безвылазно сидел дома, в гостиной, и потихоньку глушил коньяк перед телевизором. На четвертый, наконец, прекратил. Отпаивался молоком — он всегда так делает, когда накануне перепьет.

Ну а на пятый день, это как раз была суббота, к нему наведался сосед, Иван Федорович. Я думала, они опять пить будут, теперь уже на пару. Но нет. Они просто разговаривали «о деле».

Я как раз за стеной готовила на кухне ужин и слышала каждое слово. К тому же двери гостиной они оставили открытыми и телевизор выключили, чтобы не мешал.

— Надеюсь, Ваня, у тебя хорошие новости, — сказал папа.

— Хорошие, Паша, хорошие, — ответил отцу Иван Федорович. — Все эти дни он на киче* в одиночке. Но главный наш вопрос, считай, решен. С кем надо я договорился. И не только договорился, уже всё на мази. В самые ближайшие дни его переводят в другую часть. А уже оттуда по разнарядке вместе с другими солдатами младший сержант Гаранин отправится в Чечню.

— Это точно?

— Абсолютно, — заверил Кирсанов. — Приказ о переводе уже подписан. Через две недели он уже будет там.

— Туда ему и дорога, паршивцу, — прокряхтел папа. — Главное, чтобы не сорвалось, а то мало ли…

— Не сорвется. Связей у него никаких. По словам ротного, у него только одна больная мать-старуха в деревне. Так что отчалит скоро наш Ромео далеко и надолго, не переживай, Паша.

— Спасибо, Ваня. Должен буду.

— Да что ты такое говоришь? Я виноват перед тобой. Мой солдат. Я не уследил.

Оба немного помолчали, затем Иван Федорович снова спросил:

— Как там она?

— Ася-то? Да совсем сдурела. На полном серьезе собралась за этого ублюдка замуж. Не понимает, дура, что он ей наплел с три короба про любовь да про женитьбу. Ничего слышать не желает.

— Ну, ничего-ничего. Побесится да успокоится. Возраст такой. Больше его не будет, так и забудется все быстро. Не переживай так.

Забыв про готовку, я, замерев с ножом в руке, слушала их разговор. И когда Иван Федорович ушел, я насела на папу.

17

— Ненавижу тебя! Никогда не прощу! — орала, словно обезумев, Ася. — Это ты во всем виновата! Ходила за нами шпионила, а потом донесла… Ты нам жизнь сломала! Из-за тебя его на войну отправили! Ты мне больше не сестра!

Девчонки, которые жили в одной комнате с Асей, тактично вышли в коридор, когда я приехала.

Ася выла как раненая волчица. Громко, горестно, протяжно. И я не знала, чем ей помочь, как исправить ситуацию.

— Леша, Лешенька… бедный мой… любимый мой…

— Ася, прости меня, я не хотела этого…

— Вон! Пошла вон! — завизжала Ася и, схватив с тумбочки будильник, швырнула в меня. Не попала. Угодила в стену, и девчонки тотчас зашли в комнату. Видимо, под дверью стояли и слушали.

А я, едва сдерживая слезы, выскочила из комнаты и побрела прочь.

* * *

До самого отъезда я не могла успокоиться. Терзала себя, сокрушаясь: что я наделала? Зачем влезла? Места себе не находила. Все время думала: он уже там или еще нет?

Предчувствия были самые плохие. И сны такие же. Через раз снились кошмары, после которых просыпалась в холодном поту, вся вымотанная. И тогда, закрыв глаза, я почти до рассвета шепотом молилась: хоть бы он остался жив! Хоть бы вернулся домой целым и невредимым!

Но ощущение беды не уходило…

А может, это чувство вины так меня разъедало. Как камень оно висело на душе. Давило, душило, отравляло каждый вдох. Оно и ненависть мою к нему заглушило. Вспоминая его, я больше не испытывала злости, а только страх, что с ним что-нибудь случится.

Я не знала, кто его мать, но воображение очень живо рисовало сгорбленную старую женщину, одинокую и несчастную, которая выплакала все глаза. И от этого становилось так стыдно перед ней, просто невыносимо.

Наконец закончилось это мучительное и горькое лето. Впервые в жизни я рвалась скорее уехать в Москву. Не понимала еще тогда, что от самой себя не сбежишь, езжай хоть на край света. Но за учебу принялась с утроенным рвением. Работала над курсовиком, собирала к нему материалы, закопавшись с головой в библиотеке. Вдобавок записалась на кучу спецкурсов, чтобы уж точно не оставалось времени на самоедство. И везде выкладывалась по полной.

И, в общем-то, у меня вполне получалось не думать о том, что случилось летом. Может быть, как раз потому, что приходила я с учебы поздно и без сил валилась спать. Лишь письма от Алисы ненадолго возвращали меня туда. Даже не так. Ее письма я читала с щемящей нежностью, живо представляя себе свою младшую сестренку: как она морщит лоб, как грызет кончик ручки, как старательно выводит красивым почерком слова. А вот когда писала ей ответ, когда спрашивала, как папа, как Ася, какие новости — тогда снова накатывало это безысходное чувство горького сожаления. Конечно, не такое острое и мучительное, как раньше, но муторное, как тошнота.

В начале декабря я защитила курсовую на отлично. С зимней сессией тоже разделалась быстро. Все зачеты и половину экзаменов мне поставили автоматом. Так что на каникулы я ушла на две недели раньше остальных сокурсников.

На Новый год меня ждали дома. Алиса еще с начала зимы расписывала, как мы будем отмечать праздник. Целую программу подготовила. А в последних письмах все время повторяла, как ей не терпится встретиться. Я тоже, конечно, очень соскучилась.

Со следующего семестра у нас начиналась практика. Папа позвонил заранее и сообщил, что я буду отрабатывать у него, в прокуратуре. С квартирной хозяйкой, у которой я снимала комнату, он тоже договорился. Не знаю, что он ей пообещал, но она согласилась придержать комнату до весны, когда я должна буду вернуться. И хотя уезжала я