После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова

О ребенке. О беременности. О том, как он ее потерял. И все же внутри оставалось еще одно — то, что много лет гнило в ней особенно тяжело, потому что подтверждало самую унизительную вещь на свете: все это было не просто недоверием. Это было сделано.

Подстроено.

Собрано.

Вытолкнуто чужими руками.

— И знаешь, что хуже всего? — спросила она.

Максим медленно поднял на нее взгляд.

— Что?

Алина сделала вдох.

— Через три месяца после развода мне написала девочка из агентства, где тогда работала Виктория. Она увольнялась. Видимо, совесть проснулась не вовремя.

Максим застыл.

— Что она написала?

— Что те фотографии были обрезаны. Переписка — собрана из разных сообщений и дат. Квитанция из гостиницы — сдвинута по времени. Что Виктория лично просила сделать все так, чтобы выглядело убедительно, но не проверялось с первого взгляда.

Лицо Максима изменилось медленно. Не резко. Сначала будто исчез цвет. Потом взгляд стал совершенно неподвижным.

— Что ты сейчас сказала?

Алина смотрела ему прямо в глаза.

— Твои доказательства были подделкой. — Она выдержала паузу, прежде чем добить окончательно. — Их подделала Виктория.

Глава 7. ДНК и война

Максим не ответил сразу.

Он стоял напротив Алины так неподвижно, что она почти физически чувствовала, как в нем что-то ломается и одновременно собирается в другую, более опасную форму. Еще минуту назад в его лице была боль — живая, незащищенная, почти невыносимая именно потому, что она не ожидала ее увидеть. Теперь поверх этой боли медленно, жестко, как броня, возвращался контроль.

Только глаза остались другими.

— Скажи, что ты сейчас не пытаешься добить меня, — произнес он наконец.

Алина коротко усмехнулась.

— Ты правда думаешь, что я бы выбрала для этого такой способ?

Он не отвел взгляда.

— Я уже не знаю, что думать.

— Поздравляю. — Ее голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала себя внутри. — Это очень неприятное состояние. Я в нем жила пять лет.

Максим резко выдохнул и отошел к столу. Провел ладонью по крышке так, будто ему нужно было за что-то ухватиться, что-то почувствовать под пальцами — дерево, холод, реальность. Потом развернулся к ней.

— У тебя есть та переписка? — спросил он. — От той девушки из агентства.

— Есть.

— Все сообщения?

— Все, что она прислала.

Он кивнул. Очень медленно. Лицо его снова стало почти непроницаемым, и от этого Алине стало не легче, а хуже. Она уже поняла: когда Максим чувствует настоящее, он может сорваться. Когда он закрывается, он начинает действовать.

А действующий Максим всегда был опаснее злого.

— Перешли мне, — сказал он.

— Нет.

Он вскинул голову.

— Что?

— Я сказала — нет.

— Алина…

— Не надо со мной этим тоном. — Она сделала шаг от стены, наконец выпрямляясь не только телом, но и внутренне. — Ты уже один раз получил “доказательства” и уничтожил ими все. Второй раз я ничего тебе в руки просто так не отдам.

На скулах Максима заходили желваки.

— Я должен это увидеть.

— Должен. Но не так.

— И как же?

Она смотрела на него и чувствовала, как вместе с усталостью в ней поднимается что-то гораздо тверже. Не ярость уже. Не обида. Инстинкт. Тот самый, с которым она за эти годы научилась защищать Соню, деньги до зарплаты, свою квартиру, свое право дышать без его разрешения.

— По моим правилам, — сказала Алина.

Максим замер.

— Ты сейчас ставишь мне условия?

— Да. Представь себе. Мир не закончился на том, что ты только что узнал про дочь.

Он медленно подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она снова почувствовала его привычку давить одним присутствием.

— Хорошо, — тихо произнес он. — Давай по твоим правилам. Начинай.

Алина сглотнула.

У нее не было готового списка. Только острое, звериное понимание, что если она сейчас не выставит границы, он пойдет вперед как танк — через нее, через работу, через документы, через клиники, через юристов, через самого ребенка.

И остановить его потом уже не получится.

— Первое, — сказала она. — Ты ничего не говоришь никому. Ни юристам, ни кадровикам, ни своей семье, ни Виктории, ни кому-либо еще.

При имени Виктории его лицо изменилось едва заметно. Потемнело.

— Хорошо.

— Второе. Ты не приближаешься к Соне без меня.

Максим посмотрел ей прямо в глаза.

— Она моя дочь.

— И пять лет ты жил без этого знания, — отрезала Алина. — Еще немного проживешь. Пока я не пойму, что ты не собираешься превращать ее в часть своей войны.

В его взгляде полыхнуло что-то тяжелое.

— Я не буду воевать с ребенком.

— Нет. Ты будешь воевать за ребенка. А это иногда ничуть не лучше.

Он промолчал, и это молчание означало, что попала точно.

— Третье, — продолжила Алина. — Никаких переводов, подарков, людей, которых ты пришлешь “помочь”. Никакой охраны под подъездом, нянь от твоих знакомых, врачей по звонку и конвертов “на первое время”.

Уголок его рта дернулся.

— Ты действительно думаешь, что я собирался сунуть тебе конверт?

— Я думаю, что ты привык решать проблемы деньгами и ресурсом. А я не проблема.

— Ты мать моего ребенка.

— И именно поэтому я не позволю тебе купить себе право чувствовать себя хорошим отцом за три дня.

Эти слова ударили его так, что он даже не сразу ответил.

Потом тихо произнес:

— Я не пытаюсь купить.

— Пока нет. Но уже почти начал.

Максим резко отвернулся. Прошелся к окну и обратно, будто тело требовало движения, чтобы не сорваться. Потом остановился у стола, оперся на него ладонями и, не глядя на нее, сказал:

— Мне нужен тест.

Вот оно.

Алина ждала этой фразы и все равно почувствовала, как внутри что-то болезненно дернулось.

— Конечно, — сказала она. — После всего, что ты услышал, тебе нужен именно тест.

Он поднял голову.

— Не потому, что я тебе не верю.

— Да? А почему тогда?

Максим выдержал паузу. Долгую. Такую, в которой он, видимо, впервые за многие годы старался подобрать не удобные слова, а честные.

— Потому что я больше не позволю никому влезть между фактами и правдой, — сказал он наконец. — Ни Виктории, ни тебе, ни себе самому. Мне нужен документ, с которым уже никто ничего не сделает.

Алина смотрела на него и ненавидела то, что в этой логике была сила. Почти справедливость. И одновременно чудовищное опоздание.

— Хорошо, — произнесла она. — Будет тест. Но только в той клинике, которую выберу я.

— Согласен.

— И результаты получим одновременно.

— Согласен.

— И до этого ты не поднимаешь никаких юридических вопросов. Вообще никаких. Никаких попыток оформить опеку, встречи, установить отцовство через суд или сделать вид, что у тебя есть право распоряжаться моей жизнью.