Мажор. Он меня погубит - Ксения Рокс

Пламя уже добирается до нас, лезет по потолку, слышу, как трескается пластик.

Недолго осталось.

Дорога к основному выходу напоминает стену огня.

Блять.

Разворачиваюсь в обратную сторону, тащу хромую за собой.

— Пойдем через черный ход! — кашляю, слова срываются. Глаза слезятся от дыма.

Коридор узкий, стены горячие.

Хромоногая цепляется за меня, хрипит, кашляет, но не останавливается.

Её решимость бесит и восхищает одновременно.

Через несколько секунд добегаем до другой двери, которая ведет на задний двор. Удивительно, но девчонка бежит довольно быстро, даже несмотря на больную ногу. Морщится только едва заметно, надо же, кремень какой.

Снаружи воздух свежий и холодный.

Я кашляю, глотаю ртом кислород, будто впервые за жизнь дышу.

Лёгкие словно превратились в пепел.

Хромая вываливается следом, падает на землю, прижимается спиной к стволу дерева.

Сидит, голову откидывает назад, глаза закрывает, словно пытается убедиться, что всё это не сон.

А потом слёзы.

Сначала одна, потом другая.

Смешно, я стою и не знаю, что делать.

Ровно та ситуация, где любую девку утешил бы парой фраз:

«Не реви, все живы, и то хорошо!»

А сейчас язык прилипает к нёбу.

Что-то клацает внутри, будто запоздавшая реакция на страх, не понимаю себя, но мне как будто бы становится её жаль.

Я знаю, что редкостный мудак, но, кажется, даже у меня есть остатки совести.

Стою рядом, облокачиваюсь на ствол рукой, утираю с лица копоть. Пальцы дрожат.

Смотрю, как хромая глубоко дышит, как плечи от страха все ещё подрагивают.

Вдалеке уже слышны сирены пожарных.

Звук такой, будто рвёт воздух.

С этой стороны дома никто не выбежал, все спасались через основной вход, поэтому никто не знает, что мы здесь.

Вся толпа стоит там, где дымом заволокло улицу. Там суета, паника, крики.

А здесь так тихо, будто эта часть мира отрезана от жизни.

Я прислушиваюсь, а слышу только прерывистое дыхание девчонки.

Хорошо, что проверил ту долбаную дверь.

Хорошо, что не махнул рукой, не пошёл прочь, как собирался.

Если бы она там осталась…

Нет, даже думать об этом не хочу.

Не знаю, смог бы потом жить как раньше.

Да, я мудак.

Но, наверное, не последний.

Наверное, внутри ещё есть хоть что-то человеческое. И, может, именно сегодня оно впервые решило заявить о себе.

Тут слишком тихо и эта тишина давит, хочется разбить её чем-то привычным. Сарказмом, грубостью, да чем угодно.

Я вскидываю голову, смотрю на хромую:

— Может, спасибо хоть скажешь? — выдыхаю, стараясь сделать тон привычно-язвительным, будто это поможет вернуть привычное равновесие, где я — тот самый циничный тип, которому до всего нет дела.

Девчонка поднимает взгляд.

Смотрит на меня долго, осознанно, будто просвечивает насквозь, выискивая что-то внутри.

Мигает один раз, второй. Никакой благодарности, никакой растерянности, как я ожидал.

Лицо неподвижное.

Только ледяной холод. Такой, что, кажется, воздух между нами замерзает и крошится на куски, несмотря на полыхающий рядом огонь.

Щёки у неё всё ещё влажные, но глаза сухие, стеклянные.

И голос тоже ровный и тихий, будто натянут по струне, но режет, как нож:

— За что? За то, что ты запер меня в туалете, и я едва не погибла?!

Мир будто на секунду глохнет.

Я стою. Молчу.

Секунда проходит, другая.

В ушах стоит низкий гул, как после взрыва. Слова не доходят сразу, отскакивают от черепа, возвращаются эхом.

Она что сейчас сказала?

Запер? Я?! Чего, бля?!

Глава 16

Рита

Дым всё ещё висит в воздухе, глаза режет, лёгкие щиплет, но я стою, не двигаюсь, облокотившись спиной о дерево, пока внутри всё колотится.

Тоха передо мной. Его футболка испачкана сажей, волосы торчат, будто он только что вылез из ада.

Он смотрит на меня с тем самым выражением, будто я только что обвинила его в убийстве. Хотя да, он в самом деле едва меня не убил.

— Хромая, ты чё, вообще попутала, что ли?! — голос у него срывается от возмущения, грудь ходит ходуном. — Я тебя не закрывал!

Он будто искренне не понимает, за что я его обвиняю.

Но я не верю. Не могу поверить.

— Думаешь, я совсем тупая, да? Думаешь, что я не догадалась, кто всё это устроил? — голос дрожит, но я держусь. Если не говорить уверенно, он решит, что я все еще боюсь.

Тоха вскидывает руки.

— Я тебе говорю, я сидел в зале! Можешь у кого хочешь спросить!

Он оправдывается, и это бесит ещё больше. Вид у него такой наглый и уверенный, но глаза… Глаза слишком живые, слишком тревожные, будто он и правда не врал. Однако я все равно не доверяю этому типу, он наверняка просто играет свою роль.

— Да ладно тебе, — я скрещиваю руки на груди, недоверчиво смотря на мерзавца. — А откуда ты тогда узнал, что я в туалете была заперта?

Тоха щурится, злится всё сильнее, огонь пляшет в его зрачках.

— Сам догадался! — бросает резко.

— Ложь! — почти выкрикиваю. — Не неси ерунду! Ты — последний человек, кто стал бы «догадываться» обо мне. Думаешь, я поверю, что ты, герой хренов, искренне парился, что я там сгорю? Что у тебя так отменено сработала интуиция?

Я вижу, как морщится его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Злость в нём растёт, как волна, и мне страшно, но я не могу замолчать. Потому что я только что едва не лишилась жизни и не позволю какому-то богатенькому отморозку снова мне её портить.

Его глаза горят тем же пламенем, что и остатки дома позади нас.

— Знаешь что, Тоха? — делаю шаг ближе. — Я не оставлю всё это просто так. Я пойду в полицию. Расскажу всё. Про подножку у общаги, про это гребаное испытание в лесу, про пожар... И пусть твой папаша хоть президентом будет! Мне плевать, кто он!

Эти слова будто нажатие кнопки. Щёлк.

Тоха хватает меня мгновенно. Резкий толчок, дыхание сбивается, и я оказываюсь прижатой спиной к шершавому стволу дерева. Больно. Горячее дыхание мажора опаляет мое лицо, крепкие пальцы смыкаются на горле.

— Ты в край охерела, хромая, — рычит он тихо, но в этом рычании больше ярости, чем в крике. — Знаешь, надо было оставить тебя там, в толчке. Горела бы сейчас там заживо…

Я чувствую, как дыхание вырывается хрипом, пальцы сильнее впиваются в кожу. Не хватает воздуха. Глаза сами собой начинают слезиться: не от боли, от ужаса.

Но мажор вдруг резко отпускает, и я оседаю вниз, хватая