Иван-царевич и белый сов - Елизавета Владимировна Соболянская

– Так тут и конюшня есть? – изумился Иван. Вообще, насколько он помнил, царские конюшни располагались у ворот, и если царь-батюшка или царевичи куда-то собирались, конюхи подавали карету или лошадей к высокому крыльцу, а после поездки уводили обратно.

– Царица-матушка за своими лошадушками сама смотрела, – поморщился старичок. – Вона там, за кустиками конюшенная.

Иван сначала сам сходил и убедился, что действительно за кустами стоит добротная кирпичная конюшня.Терем по большей части деревянный – только основание каменное да та пристройка, что матушка ему для мастерской выделила, а конюшня зачем такая?

Царевич заглянул внутрь и хмыкнул. Что же за коники у матушки были, коли запоры, ясли и ведра в этой конюшне все железные? А на стенах висят цепи пудовые? Ох, непроста его матушка, непроста!

“Отчего же уехала “на богомолье”, не сопротивляясь?” – подумал Иван. И тут же догадался – почему. У батюшки-царя руки длинные. Достал бы царевича и в ТАЗу. Да вот хотя бы содержание перестал присылать да сукно царское на мантии. Был царевич – стал простой студиозус, да еще не особо талантами отмеченный.

Вздохнул Иван и за метлу взялся – надо ближайшее стойло для Сивки почистить!

Тут же ему под ноги серый клубок катнулся и зашипел:

– Кто это в моей конюшне хозяйничает?

– И тебе поздорову, дядько конюший, – уже ничему не удивляясь, сказал Иван, – царевич я. Хочу стойло для своего коня почистить.

– Коня? – в сером клубке загорелись желтые пронзительные глазки. – Вот прям коня?

– Кадавра-коня, – сказал Иван.

– Что ест, что пьет, часто ли надо шкуру чесать да косы заплетать? – затараторил клубок.

– Пьет воду ключевую, ест сено сухое да пшено белояровое, чистить каждый день надобно, можно и два раза, косы плети сколько хочешь!

– Ах-х! – клубок закрутился на месте, и ближайшее стойло очистилось от пыли и копоти. В железном ведре заплескалась вода, в яслях появилось сено, перебранное, кажется, по листочку.

Иван улыбнулся и пообещал привести коня, как только тот попасется в саду. Клубок зафыркал, но загремел гребенками и щетками, готовясь к приему Сивки-Бурки на постой.

Царевич вышел из конюшни и потер живот – есть уже хотелось нестерпимо. Да и запахи в воздухе плыли густые да сытные.

– Царевич, царевич, – в оконце махала рукавом шишимора, – стол накрыт, обедать пора!

Довольно усмехнувшись, Иван пошел в терем. Его встретила шишимора постарше – показала на рукомойник, протянула полотенце и с поклоном проводила к столу. Помня наказы матушки да лекции “Домашние духи и взаимодействие с ними”, Иван первым делом поставил в подпечье горшочек молока, решив, что на такую ораву блюдца будет мало, и накрыл его изрядным ломтем хлеба.

Потом сел за стол и огляделся.

Новоявленному царевичу еды прислали скромно. Щи с головизною по случаю постного дня. Каша с морковью. Пироги – один рыбник невеликого размера, да пара кашников с пшенкой. Запивать все предлагалось грушевым узваром. Хорошо, что хлеба не забыли да молока крынку.

Пообедал, однако, Иван с удовольствием. Только проверил на всякий случай тестером на яды и разные добавки. Тут, правда, пока он вилочкой в блюда тыкал, явился старший домовой и заверил, что все проверено – лишнего в еду не положили. Пока.

Глава 12

Глава 12

После обеда Иван прилег подремать – все ж дорога дальняя его притомила, и увидел во сне матушку.

Сидела Василиса Микулишна в той же келейке, увешанной травами, да улыбалась ему нежно. Проснулся Иван с ощущением, что все хорошо будет, пусть и не сразу. Умылся, кафтан свой парадный достал – ему такой кафтан раз в год шили да присылали в ТАЗ на случай встречи с батюшкой. В этом году впервые пригодился!

Принарядился царевич, шапку достал, золотом шитую, сапоги сафьяновые да сорочку с жемчужными пуговками. Глянул на себя мельком в зеркало да на крыльцо вышел.

К этому часу любопытные поразбежались, а все одно на царском дворе народу изрядно толчется, так что заметили его сразу.

– Эй, – Иван окликнул маячившего поблизости боярича, – сведи меня к государю! Хочу с батюшкой поздороваться!

Суетно кланяясь и подметая траву длинной шубой, посыльный помчался вперед. Иван шел за ним не торопясь, приглядываясь к знакомому с детских лет двору.

Тут многое изменилось.

Терема царевичей стали больше, ярче, богаче. У Василия терем вверх потянулся – маковка уже на одном уровне с царским теремом почти. Да и окошки узкие, высокие, двери вот низкие – чтобы каждый, кто войдет, низко кланялся.

У Артемия терем тянулся вширь. Много каких-то клетушек, амбаров, переходов. Словно нора барсучья.

Сам царский терем вроде как прежде стоит, да только на задворках новые теремки появились – яркие, как игрушечки, и одинаковые. Только царицын терем наособицу стоит – в стороне от торных троп, не высок, не низок, не далек, не близок, только шиповник ароматом пьянит да иглами вершковыми грозится.

– Эй, боярин, – Иван окликнул провожатого, – что за теремки там стоят?

Боярич сначала обрадовался, что боярином повеличали, потом побурел:

– Боярыни там живут… царские!

– И все боярыни или холопки тоже есть? – озадачился Иван.

– Разные там боярыни… Есть и из холопок, – признался боярич.

– А теремки всем одинаковые, чтобы волосья друг дружке не рвали? – догадался царевич. – Ох, батюшка, удивил! Не думал я, что ты на старости лет шахом персидским заделался! – буркнул Иван себе под нос.

Впрочем, царевич понимал, что в нем говорит ревность о матери. Царь есть царь, все его дела постельные на виду. И лучше уж теремки на задворках строить, чем третью царицу при живой второй заводить.

Между тем провожатый довел его до царского терема и повел дальше – на галерейку. А там… Иван не сразу и признал братьев. Василий еще больше вверх вытянулся, а все равно сапоги на каблуках надел, да шапку с верхом муаровым до самой притолоки. Артемий же и в жаркий день в меховой кунтуш кутался и оттого еще шире казался.

Увидали братья Ивана – прищурились. Видать, уж донесли им, что младший царевич во дворце объявился. Да только сказать ничего не успели – провожатый за дверь юркнул, и тут же створки распахнулись:

– Ивана-царевича государь видеть желает!

Иван миновал братьев и очутился в царской горнице.

Тут, как и прежде,