Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Я оборачиваюсь.

– Я полагаю, моя собеседница вправе сама принимать такие решения, – отзывается Прикли и опустошает бокал.

Я скрываю улыбку. Прикли! Никогда не разлюблю его.

Кеннел протягивает мне руку – теперь в Корке можно касаться друг друга. Сид, ты представляешь? Медлю, но все же хватаюсь за нее. Он тянет меня по склону холма. Его кожа так близко к моей, между ладонями покалывает от напряжения. Он беззастенчиво поглаживает костяшки моих пальцев, и это так интимно, так хорошо ощущается, что я вырываю руку – слишком опасно – что он творит?

– Куда вы меня приглашаете, преподобный, позвольте узнать? – спрашиваю я делано серьезным тоном.

– В амбар, конечно же. Там сейчас главное веселье.

– А я думала, священникам нельзя веселиться.

– Ох, Флоренс, – выдыхает он, – и откуда ты такая появилась?

Я едва не охаю, когда он открывает передо мной двери. Амбар выглядит волшебно в свете свечей, деревянные колонны украшены гирляндами из тканевых цветов, Ленни мучает расстроенное пианино, но, несмотря на состояние инструмента, играет сносно. Я впервые вижу, как люди в Корке танцуют, и это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Живые лица пылают от радости. Они не разучились чувствовать? Как бы я хотела, чтобы Сид тоже это увидел, чтобы его лицо тоже горело и болело от улыбки.

– Не знала, что Ленни умеет играть.

Он наклоняет голову набок, и я понимаю, что он слегка захмелел. Внутренние мышцы бедер сводит, когда я представляю, о чем он думает, переводя взгляд с моих глаз на губы.

– Ты многого не знаешь.

– Как и того, что преподобный умеет танцевать?

Он проводит языком по пересохшим губам и кивает – туше.

Танцы в Корке не такие, как в обычном мире. Как бы свободны мы сегодня ни были, танцевать парой нельзя. Касаться талии и спины нельзя. Прижиматься друг к другу, не оставляя место для Святого Духа, нельзя. Можно лишь водить хороводы, кружиться и прыгать до упаду. Но молодежь благодарна и этому. Мы с Кеннелом вплетаемся в общую цепь и кружимся, скачем и смеемся до боли в животах и лицах. На время я перестаю ощущать гнет испытательного срока, прошлого и будущего. Он – тоже. Этим вечером на него не смотрят как на божество. Он не священник. Мы не принадлежим Корку, сливаясь с ним. Странное, но приятное чувство.

– Почему молодожены не с нами? – спрашиваю я, опираясь на деревянную колонну, когда мы выныриваем из хоровода. Впервые вижу краски на лице Кеннела.

– Они наедине под крышей общего дома. Им не положено веселиться.

– Почему?

– Считается, что все, что мы сейчас делаем, отгоняет от молодоженов бесов, ниспосланных дьяволом, чтобы расстроить их неокрепший союз. Вино, музыка, танцы, даже костры – вульгарные развлечения, которые любят бесы. Они повеселятся с нами и не причинят молодым вреда.

– Ничего глупее не слышала. Бедный Том, бедная Мия.

– И ты тоже. Две чертовы дюжины?

– Священнику не пристало подслушивать.

– В свое оправдание скажу, что эта информация была известна мне и ранее.

– Откуда? В Корке есть какая-то газета, о существовании которой мне неизвестно?

– Разве тебе это не льстит? – Он растягивает рот в лукавой улыбке, в глазах пляшет пламя свечей.

– Смотря что ты мне подаришь.

– Стоило ожидать, – усмехается он, – но сюда я не мог это принести. Такой ответ тебя устроит?

– Надеюсь, это эликсир молодости.

– Тебе двадцать пять.

– Я старая и дряхлая. Меня выпотрошили.

– Что уж говорить обо мне?

– Да, в пятьдесят все гораздо сложнее.

– Метко-метко, мисс Вёрстайл, – по-стариковски бурчит он.

– Ну а сколько тебе? – Я прищуриваюсь.

– Тридцать три.

– Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати…[81]

– И по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти Христос, и не будет[82].

– В это ты можешь играть бесконечно.

– Играть? Это Библия, Флоренс, а я католический священник.

– И ты великолепен в своем деле – профессионально давишь на чувство вины.

Он улыбается уголком губ и становится еще более притягательным. Я одергиваю себя, чтобы не коснуться его лица. Не нужно было пить вино. Не нужно было пить, пока он так близко.

– Филл не ответил?

– В основном он спрашивает, во что ты ввязалась и когда вернешься, ничего важного. Скоро я отправлюсь в город, возможно, нам повезет.

– Не говори так.

– Что именно? Возможно?

– Нам. Это слово… дарит надежду.

– На что?

– Ты знаешь.

– Передать ему что-нибудь?

– Напиши, что я в порядке. Только не притворяйся, что пишешь от моего имени. Я не хочу ему лгать.

– Преподобный, я прыгнула через костер два раза и не обожглась! – восклицает Молли, вбегая в амбар.

– Вижу, – отвечает Кеннел, намеренно задерживая взгляд на почерневшем подоле ее платья.

– Ну же, потанцуйте с нами!

Она хватает меня за руку и тянет в общий круг, фамильярничать с преподобным не решается. Вино, пусть и слабое, все же ударило в голову.

Приятно, когда все кружится в танце.

19

Сид больше не говорит со мной. И, как я ни прогибаюсь, как ни прислуживаю, как Доктор ни старается погрузить меня в транс, Сид противится этому. Йенс утверждает, что в этом нет ничего удивительного – мои вера и желание примкнуть к общине пока недостаточно сильны, однако если я одержу победу над демонами, над всем мирским и порочным, отрекусь от того, что было дорого в том мире, и воскресну после распятия, подобно Христу, то стану частью семьи и смогу видеть Сида, когда пожелаю. Мое сердце хочет ему верить, а разум не верит.

Две последние ночи мне снится преподобный. Он протягивает мне гостию и бокал с вином – в нем оказывается чья-то кровь, но я понимаю это, лишь попробовав. Просыпаюсь рывком. Почему я его вижу? Зачем думаю о нем? У него есть церковь Святого Евстафия, у меня – Сид. Все так, как и должно быть.

Раздается стук. На часах почти девять вечера – непривычное время для визитов. Спускаюсь на первый этаж. Молли уже открыла дверь, на пороге стоит бледный Ленни.

– Он к тебе, – говорит Молли.

– Что случилось?

– Отец Кеннел передал это тебе, Флоренс. – Он протягивает Библию.

– Говорю же, ты ему нравишься, – шепчет Молли так громко, что слышно всем.

– Он священник, Мэри. Это отвратительно.

– Нравишься как человек.

Я забираю книгу у Ленни.

– Спасибо. И спасибо, что играл нам на свадьбе.

– За это мне хотелось бы извиниться перед всем городом.

– Нет, ты сделал этот вечер лучше. Поверь.

– Спасибо, Флоренс.

Он уходит, и я с минуту смотрю ему вслед. Кто или что так ранило этого парня, что он решил