Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис

— Ты… ты от клуба? — прошептала она, всхлипывая, её тонкий голосок дрожал.

— Да, — едва выдохнул Кай, его собственный голос был хриплым от бега и волнения. — Лилли… Лилиана… она дома? С ней всё в порядке?

Девочка молча, испуганно кивнула, пропуская его внутрь, и снова разрыдалась, закрывая лицо руками.

— Она… она не встаёт… всё утро… Мама на работе… Я не знаю, что делать… Я испугалась… очень испугалась…

Кай шагнул в квартиру. Везде царил идеальный, почти стерильный, неестественный порядок. Пахло свежей выпечкой, пирогами с яблоками, и чем-то лекарственным, химическим, больничным, что перебивало все другие запахи. Его сердце бешено, неистово колотилось в груди, готовое разорвать рёбра, выпрыгнуть наружу. Он прошёл по короткому, тёмному коридору к двери её комнаты. Она была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска света.

Он толкнул её, и дверь бесшумно, плавно распахнулась.

Комната была такой, какой он её всегда представлял в своих самых светлых мечтах — светлая, залитая мягким утренним солнцем, полки, ломящиеся от книг в потрёпанных переплётах, нежные, воздушные акварельные рисунки на стенах, изображающие поляны и леса, кружевная, желтоватая от времени салфетка на прикроватном столике. И на кровати, аккуратно, почти торжественно укрытая лёгким, стёганым одеялом, лежала Лилиана.

Она спала. Так показалось Каю на первую, короткую, обманчивую секунду. Она лежала на спине, её руки были сложены на груди, лицо было удивительно спокойным, безмятежным, почти умиротворённым, озарённым каким-то внутренним светом. Казалось, вот-вот, и она откроет глаза, улыбнётся ему своей стеснительной, светлой, немного печальной улыбкой, и всё встанет на свои места.

Но что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно, непоправимо не так.

Слишком абсолютная неподвижность. Слишком гробовая, звенящая тишина. И цвет её кожи… он был не живым, не теплым, с румянцем на щеках, а фарфоровым, восковым, мертвенно-бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазами и вокруг губ.

Кай замер на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Его взгляд, помутневший от ужаса, скользнул по комнате, по книгам, по рисункам, и наконец остановился на прикроватном столике.

На столике, рядом с незажжённой свечой в подсвечнике, лежала пустая, смятая, истерзанная блистерная упаковка от снотворного. Рядом с ней — аккуратно сложенный, почти симметричный листок бумаги из старой тетради, на котором был выведен её мелким, изящным, узнаваемым почерком всего несколько слов, несколько страшных, окончательных слов:

«Я ухожу в тишину. Прости».

Мир рухнул. Всё — комната, залитая солнцем, книги, обещающие другие миры, рисунки, полные жизни, будущее, прошлое, сама основа мироздания — всё распалось на миллионы острых, режущих осколков, которые с оглушительным, вселенским грохотом посыпались на него, пронзая насквозь, разрывая в клочья, уничтожая без остатка. В ушах зазвенела абсолютная, всепоглощающая, оглушающая тишина. Та самая тишина, в которую она ушла, которую он когда-то так поэтично описал в своём рассказе.

Он не помнил, как оказался на коленях рядом с кроватью. Не помнил, как схватил её руку, зажатую в холодных, неподвижных пальцах. Она была холодной. Совершенно, абсолютно, кощунственно холодной и недвижимой. Он сжимал её в своих тёплых, живых ладонях, пытаясь согреть, передать ей своё тепло, вернуть к жизни, заставить кровь снова бежать по венам, но леденящий холод лишь проникал в него самого, замораживая душу, парализуя разум.

Он не плакал. Слёз не было. Они застыли где-то глубоко внутри, превратившись в осколки льда. Был только вселенский, немой, парализующий ужас. Он смотрел на её лицо, на её закрытые, будто спящие веки, на её губы, сложенные в лёгкую, загадочную, недосягаемую улыбку, и не мог поверить. Не мог понять, осмыслить, принять. Как? Почему? Из-за него? Из-за его слабости, его глупости, его трусости, его «Огня», который сжёг дотла её хрупкий «Лёд»?

Он гладил её холодную, восковую руку, говорил что-то, умолял, просил прощения, клялся, обещал, но слова застревали в пересохшем горле, превращаясь в беззвучный, бессильный, никем не услышанный шёпот. Он целовал её пальцы, её ладонь, её холодную кожу, но они не теплели, оставаясь безжизненными и холодными, как мрамор, как лёд, как сама смерть.

Где-то далеко, как сквозь толщу воды, сквозь плотную пелену горя и отчаяния, до него начали доноситься звуки: нарастающий вой сирены скорой помощи, гулкие голоса в подъезде, тяжёлые, торопливые шаги. Кто-то пытался оттащить его от кровати, оторвать от неё, но он вцепился в край одеяла мёртвой, неразжимаемой хваткой, не желая отпускать, не веря, не принимая, что это конец. Что её больше нет. Что он больше никогда не увидит её улыбки, не услышит её тихого голоса.

Потом появились они — люди в синих униформах, с сумками, с аппаратурой. Они о чём-то говорили с её матерью, которая появилась в дверях с искажённым от горя и невыносимой боли лицом, постаревшей на десятки лет за один миг. Они что-то измеряли, что-то констатировали, произнесли страшное, чудовищное, невозможное слово: «самоубийство».

Кай всё ещё сидел на холодном полу, прижавшись лбом к краю её кровати, к тому месту, где лежала её холодная рука, сжимая в затекших пальцах тот самый, проклятый листок с её прощальными словами. «Я ухожу в тишину». Она нашла свой выход. Ту самую тишину, о которой он когда-то так красиво, пафосно и наивно писал в своём рассказе. Тишину, в которой больше нет боли, нет страха, нет предательства, нет необходимости выбирать и страдать.

Его мир, такой яркий, многообещающий, полный надежд и планов ещё несколько недель назад, лежал в руинах, покрытый пеплом и пылью. И он с ужасающей, мучительной ясностью понимал, что стал не просто свидетелем чужой трагедии. Он стал её соавтором. Его руки, его слова, его поступки были испачканы её кровью, отравлены её болью. Он сжёг её. Сжёг дотла своим эгоизмом, своим малодушием, своим нерешительным колебанием между двумя безднами. И теперь ему предстояло жить с этим. Жить в этой тишине, которую он сам для неё создал. Нести этот крест. И тишина эта будет звучать в его ушах вечным, неумолкающим укором.

Глава 7

После похорон Лилианы время для литературного клуба остановилось, замерло, окаменело. Кабинет 209, некогда бывший убежищем, местом силы и творчества, теперь стоял запертым на ключ, немым и пыльным, как склеп. Пыль медленно оседала на парты, на корешки книг, на подоконник, где когда-то сидела Лилиана, и эта тихая, неумолимая работа времени казалась кощунственной, издевательством над памятью. Алисия формально объявила о неопределённом перерыве — её голос в общем чате звучал плоским, лишённым всяких эмоций,