Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис

выжженным дотла, как поле после пожарища. Эвелин, обычно такая шумная и неудержимая, пропала из поля зрения, утонув в молчаливом, но яростном горе, в котором вину смешивала с обидой, а боль — с непониманием. Беатрис замкнулась в себе ещё больше, уйдя в учёбу как в единственную твёрдую, неоспоримую почву под ногами, где всё решали формулы и алгоритмы, а не непредсказуемые человеческие чувства. Жасмин просто исчезла, растворилась в серой толпе города, и её отсутствие было таким же загадочным, многозначительным и тяжёлым, как и её присутствие.

Кай же не просто перестал ходить на собрания — он перестал существовать в привычном понимании этого слова. Он превратился в тень, в призрака, блуждающего по собственному дому. Он не ходил в школу, не отвечал на звонки одноклассников, игнорировал обеспокоенные сообщения Матвея. Он лежал в своей комнате, в наглухо зашторенном полумраке, где единственным источником света были синеватые отсветы экрана забытого на столе телефона, и смотрел в потолок, вжавшись в подушку. Он не плакал. Слёзы, казалось, кончились там, на холодном полу в комнате Лилианы, вымерзли вместе с ней, превратились в лёд у него внутри. Его преследовали навязчивые, яркие, как вспышки, образы. Её испуганные, широко распахнутые глаза в клубе, когда на неё обрушивалась критика. Её слёзы в загородном доме, тихие и горькие. Холод её руки, которую он тщетно пытался согреть. Беззвучный крик, застрявший у него в горле, который он так и не сумел издать тогда, когда это было так необходимо. Он почти не ел, отодвигая тарелки, которые робко ставила у двери его мать, почти не пил, существовал на грани полного физического и душевного распада, и единственным, кто изредка звонил и приходил, была именно она, смотрящая на него с безмолвной, испуганной, беспомощной жалостью.

Мир, некогда такой яркий и многообразный, сузился для него до размеров его комнаты, до четырёх обоев, на которых он в полумраке выискивал всё новые и новые трещины, узоры, похожие на искажённые лица. Эти стены, казалось, вот-вот сомкнутся, как в том леденящем душу рассказе Вивьен, который она читала когда-то на собрании, и похоронят его заживо, избавив от необходимости дышать, думать, чувствовать эту всепоглощающую боль. Он почти ждал этого. Ждал, когда камень окончательно придавит его, когда тяжесть вины станет физической и невыносимой.

И вот однажды, в один из таких одинаковых, серых, выцветших дней, дверь в его комнату отворилась без стука. Не мать — та всегда стучала робко, испрашивая разрешения войти в его новое, мрачное, отгороженное от всех царство. В проёме, очерченная светом из коридора, стояла Вивьен.

Она выглядела так же, как всегда — чёрная, бесформенная кофта, чёрные же узкие джинсы, потрёпанные ботинки. Её бледное, угловатое лицо не выражало ни сочувствия, ни печали. Но в её глазах, обычно таких насмешливых, холодных и отстранённых, горел новый, колкий, почти лихорадочный огонь. Она вошла, закрыла за собой дверь, отрезав последнюю нить к обычному миру, и окинула его лежащую на кровати, сгорбленную фигуру уничтожающим, аналитическим взглядом, словно изучала редкий и неприятный экспонат.

— Ну и видок, — произнесла она без предисловий, без соболезнований, без тени жалости. Её голос был грубым, простуженным, хриплым, как будто она много курила или не спала несколько ночей. — Прекрати раскисать. Ты выглядишь отвратительно.

Кай даже не пошевелился, лишь с трудом перевёл на неё пустой, ничем не выражающий взгляд, будто бы глядя сквозь неё.

— Ты виноват, — заявила она прямо, резко, безжалостно, как будто констатировала неопровержимый научный факт, не ожидая и не допуская возражений. — Да. Именно так. Всё верно. Ты виноват. Со своей глупостью, своей инфантильной мягкотелостью, своим патологическим желанием угодить всем сразу, быть хорошим для каждой. Ты разорвал её, как грешную, ветхую тряпку. Своими колебаниями, своей слабостью, своим эгоизмом, прикрытым маской доброты.

Он закрыл глаза, сжавшись внутренне от каждого слова, будто от удара плетью, но она не отступала, не смягчалась. Её слова были скальпелем, который она вонзала в самую сердцевину его боли, не стараясь быть аккуратной.

— Но знаешь что, что самое забавное? — её голос приобрёл язвительные, стальные, ядовитые нотки. — Мы все виноваты. До единого. Алисия со своим наигранным, дешёвым оптимизмом, который лишь подчёркивал всю глубину безысходности. Эвелин со своим слепым, животным эгоизмом, который она с гордостью выдаёт за жизненную силу и правду. Я… я со своей показной, защитной чёрствостью, которую гордо именую честностью и прямотой. Мы создали эту больную, уродливую, токсичную систему, эту стеклянную банку, в которой хрупкое и нежное просто не могло выжить, было обречено задохнуться. Мы все — соучастники. Сообщники. А ты — всего лишь последняя капля, тот, кто не уберёг, не сберёг, не защитил. Тот, кто принёс последнюю, решающую чашу яда.

Она сделала паузу, давая своим словам, острым и тяжёлым, как свинцовые пули, врезаться в его сознание, разорвать его в клочья, чтобы потом собрать заново — уже по-другому, жёстче, прочнее.

— Но теперь, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого лишь твёрже, — мы обязаны жить с этим. Таков наш жалкий, никчёмный удел. Наша расплата. Ты можешь либо продолжать валяться здесь, в своих соплях и самобичевании, превратившись в живое удобрение для своих же комплексов и страхов, либо встать на свои дрожащие ноги и тащить этот груз. Тащить до конца. Сгибаясь под его тяжестью, падая, но всё равно тащить. Или… — она бросила на него колкий, испытующий взгляд, — …последовать за ней. Это тоже выбор. Самый простой. Самый банальный. Самый очевидный. Решай. Выбирай. Но хватит уже лежать и ныть.

Её цинизм, её чёрствость, её откровенная, почти садистская прямолинейность подействовали на него, как ушат ледяной воды, выплеснутый на человека в состоянии аффекта. Она не жалела его. Не утешала пустыми словами. Не пыталась приглушить боль — она била его по самой больной, по самой открытой ране правдой, как молотом, выковывая из его размякшей, разложившейся боли что-то твёрдое, чёрствое, нечто, на что можно было бы опереться, чтобы не упасть окончательно. Парадоксальным образом именно это жёсткое, беспощадное обращение вернуло его к реальности. Грубой, чёрствой, несправедливой, но реальности. Оно выдернуло его из липкого, сладковатого болота самоуничижения и показало, что боль можно не просто принимать — ей можно сопротивляться.

Он медленно, с невероятным усилием, будто поднимая на плечи неподъёмную ношу, поднялся и сел на кровати, спустив ноги на пол. Впервые за долгие дни в его потухших, мутных глазах появилась не аморфная боль, а нечто иное