Заключенная любовь Братвы - Коул Джаггер

Мы проходим еще по нескольким коридорам. Я продолжаю искать, но никаких признаков Куинн. Хотя других охранников заметно не хватает. И камер. У меня сводит челюсть. Мои чувства настраиваются. Что-то здесь не так.

Мы сворачиваем за угол, а затем оказываемся в большой комнате — похожей на душевую, но без душевых кабин. Только столбы, к которым крепятся лейки. Стены выложены плиткой, на кафельном полу большие водостоки.

Да, это нехорошо.

— Веселись, ебанутая башка.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть ухмыляющихся охранников, закрывающих дверь.

Черт. Мои руки все еще в наручниках. Мои лодыжки все еще связаны.

— Привет, кусок дерма.

Я оборачиваюсь, вглядываясь в тени. Внезапно я вижу его. Нет, их; их снова трое. Мужчины без рубашек, и мой взгляд скользит по чернилам "Братвы", покрывающим их кожу. За свою жизнь я видел множество татуировок русской мафии. Но у всех на груди одна и та же татуировка, от которой у меня перехватывает дыхание.

Черт. Это печать семьи Бельских — конкурирующей семьи, которая недавно была практически уничтожена, в основном моей собственной семьей, Волковыми. Их лидер, Семен, выступил против Юрия, пытаясь обмануть его. Из-за этого его убили, а мы вступили в войну со всей этой семьей. Теперь они почти все исчезли; их интерес поглощен семьей Волковых.

Я не нажимал на курок, но сыграл большую роль в падении Семена. До того, как разыгралась вся эта драма, Семен подошел ко мне, пытаясь "купить" мою лояльность у Юрия. Я взяла его деньги. Я никогда не давал ему свою лояльность. Просто ложь. Как раз достаточно информации, чтобы держать его марионеткой на ниточках у нас с Юрием.

Семен был бандитским придурком. Для него деньги были верностью. Но я обязан своей жизнью Юрию. Я обязан Юрию десятью жизнями. Пойти против него из-за денег — все равно что пойти против собственного отца.

Итак, я разыгрывал Семена, как дурака. Я позволял ему думать, что я у него в кармане, до того момента, пока это не оказалось правдой. И это привело к его смерти.

Что-то подсказывает мне, что у этих людей могут быть ко всем этим претензии.

— Наслаждаешься пребыванием?

Я улыбаюсь. — Спа-салона не хватает, но да.

Они ухмыляются. — Продолжай шутить, волковская мразь.

Я поднимаю запястья. — Сними это, и мы сможем еще немного пошутить.

— Нет, я так не думаю.

Они придвигаются ближе. Я напрягаюсь.

— Семен Бельский передает привет, — рычит один.

— Семен Бельский гниет в аду, как трусливый кусок дерьма, которым он и был, — ворчу я в ответ.

Тот, что посередине, становится малиновым.

— Он был моим двоюродным братом.

— Я бы не стал афишировать, что связан с дерьмом.

Они втроем тянутся за спину и вытаскивают блестящие, грубые на вид заточки. Я напрягаюсь, готовясь к прыжку. Возможно, у меня связаны руки и ноги. Но во мне двести семьдесят фунтов чистых мышц. Я не хотел бы, чтобы меня ударили по голове.

— Ты можешь заполучить одного из нас, — рычит один. — Ты не получишь всех троих.

— Давай прекратим болтовню и выясним, — ворчу я.

Кузен Семена ухмыляется. — Я собираюсь насладиться этим, ты, волковский ублюдок.

— Я тоже, — я слабо улыбаюсь, обнажая зубы. — Мне любопытно, будешь ли ты умолять и мочиться, как твой кузен.

Он выглядит разъяренным. Но это хорошо. Я хочу, чтобы он был в ярости. Я хочу, чтобы он был в ярости и плохо соображал. Это в моих интересах.

— Пора умирать, ублюдок, — рычит он.

Они бросаются. Я напрягаюсь, а затем встречаю их на полпути. Лезвия режут. Течет кровь. И последнее, что я помню, это воспоминание о ее лице, всплывающее в памяти. Последнее, о чем я могу думать, это о ее губах, таких мягких и влажных на моих. А потом я вообще ничего не понимаю.

Глава 7

В полумраке маленького клуба последние ноты электрогитары гудят и повисают в воздухе, как утренний туман. Солистка на сцене медленно склоняет голову, залитую голубым светом. Ее длинные рыжие волосы — почти того же цвета, что и ее большая электрогитара, — ниспадают волнами.

Ее пальцы снова берут заключительный аккорд, и я знаю, что каждый человек в этом месте чувствует, как это трогает их сердца, как задние фонари уходящего любимого человека. Аккорд повисает в воздухе на целых семь секунд абсолютной тишины. Пока внезапно все помещение не взрывается аплодисментами.

Я вскакиваю на ноги из-за столика маленького кафе, неистово хлопая в ладоши. Боже, черт, она хороша. Она так хороша, что почти больно видеть, как она играет в таких крошечных, непривычных клубах, как этот. Я имею в виду, что мы в Нэшвилле. Такая талантливая девушка, как Джун Хендрикс, должна играть в Ryman. Или отправиться в долбанное мировое турне.

Но на более эгоистичной ноте, так здорово видеть, как столько таланта разливается на крошечной сцене, подобной той, что находится в The Line, моем любимом баре, названном в честь стихотворения Джонни Кэша.

Когда аплодисменты стихают — нас здесь набилось всего тридцать человек — Джун напоследок улыбается и быстро кланяется. Так забавно наблюдать за ее переходом. На сцене она эфемерная рок-звезда. Роковая поэтесса, звезда, с голосом и гитарными приемами, от которых у Джеффа Бакли отвисла бы челюсть.

Потом зажигается свет, и появляется застенчивая, краснеющая, эксцентричная, придурковатая Джун — моя самая лучшая подруга с тех пор, как нам было по пять. Я ухмыляюсь, наблюдая, как она неловко благодарит восторженную пару из зала. Она наклоняется, чтобы сделать очень натянутое селфи, еще раз благодарит их, а затем ловит мой взгляд.

Она выдыхает воздух губами, надувая щеки. Она поднимает палец и поворачивается, чтобы аккуратно положить Руби, свою самую ценную вещь в мире, в футляр для гитары. Она закрывает крышку из твердой скорлупы, запирает ее и поднимает, прежде чем повернуться, чтобы пройти между маленькими круглыми столиками к моему.

— Гребанная. Рок. Звезда!

Она закатывает глаза, когда подходит ко мне. Я обнимаю ее, смеясь, и крепко прижимаю к себе.

— Это было потрясающе, эффектный взгляд. Эта новая песня?! Ты что, издеваешься надо мной?!

Она краснеет и закатывает глаза. Но я все равно вижу проблеск гордости на ее лице. Моя подруга может быть огромной неуклюжей скромницей вне сцены. Но она не идиотка. Она знает, что хороша — очень, очень хороша. Даже если она преуменьшает это.

— Спасибо. Хотя над ней все еще нужно немного поработать. Я пытаюсь настроиться перед записью в следующем