Приручая Серафину - Джиджи Стикс

ГЛАВА 8

ЛЕРОЙ

Пять лет.

ПЯТЬ ЛЕТ?

Я настолько поглощен мыслями о том, что Серафина провела полдесятка лет в подвале, что не сразу слышу, как заправщик выкрикивает сумму. Вздрагиваю, протягиваю карту сквозь перегородку и позволяю ему провести платеж.

Когда я ее нашел, думал, она пробыла там пару недель. Ну, месяц максимум. Тогда меня куда больше волновало, как выбраться из особняка Капелло без дыр в теле и как снять с нее ошейник с чипом. Я не стал копать глубже.

И вот теперь... Я даже не хочу представлять, как Антон вообще додумался до идеи с "убийцей в стиле Лолиты". Хотя, может, это было не его изобретение.

Может, кто-то из Капелло. Понятно почему он держал это в тайне.

Черт.

Неудивительно, что Серафина устроила резню. Один психолог как-то сказал мне, что пятнадцать дней в одиночке могут навсегда изменить работу мозга. А тут пять лет? Это уже необратимая катастрофа.

Кассир возвращает карту. Я забираю покупки в пластиковом пакете. Раньше Серафина жаловалась, что голодна, так что я взял несколько закусок, вдруг все еще хочет поесть.

Иду обратно к джипу, а в голове звенит предупреждение, которое Антон дал мне, когда я взял Мико под свою опеку. Он сказал: — Иногда единственный способ спасти того, кого изуродовали насилием, — избавить его от страданий. Пулей.

Тогда мне это показалось чудовищным. Я доказал, что Антон ошибался. Я дал Мико возможность самому выбирать путь, исследовать свои желания, и теперь он лучший чертов друг, какой только может быть у наемника.

Но Серафина — это другое. Я не знаю, можно ли ее вообще починить. У нее были смягчающие обстоятельства. Стала бы она такой охотницей с ножом, если бы Билли Блю не вломился к ней в комнату, пытаясь повторить то, что делали с ней Капелло в подвале?

Да любая нормальная женщина взялась бы за нож. А то, что она сделала потом с игроками... кто-то назвал бы это упреждающим ударом.

Но вот сэндвич? Тут даже я сдаюсь. Психология не моя территория.

Открываю дверцу, сажусь за руль, и вижу, что она уже на переднем сиденье. Сгорбилась, голова опущена, лицо закрыто занавесом светлых волос, хотя я точно помню, что она собрала их в неряшливый пучок перед тем, как копать могилу.

— Голодна? — спрашиваю.

Когда она не отвечает, у меня дергается челюсть. Я думал, она уже выбралась из своей молчаливой фазы.

— Серафина?

— Поехали, — рычит она.

— Что случилось? — тянусь к ее лицу, но она дергается прочь.

В ее движении я замечаю кровь. На лице. На всей передней части рубашки. На руках. Даже размазана по стеклу.

Меня не было меньше пяти минут.

— Кто это сделал? — рычу.

Она качает головой.

— Что произошло? — спрашиваю. — Ты ранена?

— Это не моя кровь.

— Тогда чья? — Я окидываю взглядом пустую заправку.

— Какой-то мужик подошел к окну, — говорит она, голос далекий и плоский. — Был грубым.

— Он тронул тебя?

— Я всадила ему нож в глаз.

Эти слова ударяют в живот, как кулак.

— Где он?

— Там. — Она кивает на окно.

— Где? — рычу.

— На земле.

Я выхожу из машины, обхожу капот и вижу мужчину, зажатого между пассажирской дверью и основанием бензоколонки. Серафина смотрит на меня широко раскрытыми глазами, лицо пустое, как маска. Не обращая внимания, приседаю рядом с мужчиной и проверяю пульс. Слабый. Едва ощутимый. Но жив.

Я смотрю на этого кровоточащего идиота, раздраженный тем, что он все еще дышит, и еще больше тем, что мне снова придется убирать за ней.

Пальцы сами тянутся к пистолету, но стрелять без глушителя и на такой взрывоопасной территории — самоубийство.

Вместо этого достаю из кармана канцелярский нож и перерезаю ему яремную вену. Пока он истекает кровью, звоню Мико.

Он отвечает на втором гудке.

— Привет, — тянет Мико со зевком. — Все в порядке?

— На заправке у пересечения Бомон и Туржи. Можешь взломать их систему и очистить все, что доказывает, что я там был?

— Ты что-нибудь покупал?

— Одноразовой картой. Не бери в голову.

— Считай, сделано.

Я поднимаюсь над тем, что скоро станет трупом, у меня раздуваются ноздри. Возвращаюсь за руль. Предупреждение Антона вспыхивает в голове ярче прежнего: Серафина становится обузой, которую я не могу себе позволить.

— Прости, — бормочет она.

— За что? — Я завожу двигатель, стараясь не обращать внимания на укол вины, когда она вздрагивает.

— Я снова устроила бардак.

Это мягко сказано. Когда я бросаю на нее взгляд сбоку, она смотрит на меня, как беззащитный котенок. Я отрываю взгляд и концентрируюсь на дороге.

Серафина вздыхает, тихо, почти беззвучно, но в этом вздохе столько отчаяния, что в давно мертвом сердце что-то дергается. Она проблема. Ее безрассудные убийства — обуза. И все же есть во мне часть, которая хочет завернуть ее в бинты и стереть последние пять лет ее жизни.

Но я не могу позволить ей продолжать устраивать бойню, которая в итоге приведет ко мне либо копов, либо кого похуже. И жертвовать своей жизнью ради ее — тоже не вариант.

— Ты не можешь кидаться с ножом на каждого, кто тебя не уважает, — говорю я.

— Почему нет?

Стискиваю челюсть, с трудом удерживая руль, чтобы не вывернуть его в сторону.

— Потому что тебя за это убьют, — сквозь зубы отвечаю. — Если штат Нью-Олдерни не выдаст тебе смертный приговор, кто-нибудь другой это сделает.

— Но ты убил моего отца. И близнецов. И того мужика у заправки.

— Я знаю, что делаю.

— А я нет?

Раздражение бурлит, поднимается к поверхности, как пар в скороварке. Я начинаю подозревать, что обучение Антона либо провалилось, либо свелось только к тому, как убивать. Может, Капелло держали ее в подвале не просто так — она и правда опасна. Для себя и для других. Кто, в здравом уме, убивает восемь человек без плана и остается на месте преступления, чтобы сделать сэндвич из члена одного из них?

Во мне все закипает, и я взрываюсь: — У тебя нет машины. Нет способа замести следы. Нет команды. И ты даже не понимаешь, к чему приводят твои действия. Это вопрос времени, прежде