Научи меня плохому - Анель Ромазова

Не допираю к чему оно привязано. Так как она на меня смотрит, смотрят на ущербных, нуждающихся в поддержке.

Разворачиваю книжку и выпадаю в осадок.

«Как радоваться жизни, если у тебя маленький член»

В проекции: развеять, скажем так — конфуз, словами: это для одного знакомого, априори херня. Впрочем, расстегнув ширинку, инцидент сам себя нейтрализует.

В действительности — возвращаюсь к козлу, обняв Василису и задвинув её в потайную нишу из коробок за стеллажом.

Она мелко подрагивает, когда провожу распростёртой ладонью по животу.

— Классная блузка, — вибрирую хриплым шёпотом у самого уха.

Три верхних пуговицы дезертируют от напористого давления. Четвёртую вынимаю сам. Воспроизвожу соблазн, заведомо отвешивая себе подзатыльник, потому что не остановлюсь, пока её не попробую.

= 11 =

— Макар, что ты делаешь? — трепещет Ромашка в моих ладонях, хрупким стебельком.

Ломается, и мне её нельзя пробовать. Трогать нельзя. Васю качает лёгким ветром, его я натужным дыханием воспроизвожу, зафиксировавшись ртом возле губ. Целовать тоже нельзя.

Нельзя так, как я хочу. Крутит порывистым и шквальным ураганом. Дезориентируя и расслаивая координаты.

— Тише. Сохраняйте тишину в библиотеке, — коряво юморю и, твою мать, с придыханием свожу взгляд на открытую ложбинку.

Она колеблется. Свободно может закричать, но не кричит. Дышит горячо и неспокойно. Сбоку коробки нас загораживают. Справа стена, в которую стеллаж упирается. Перед Василисой я, замыкаю собой, и бежать ей некуда. Скажет не надо, я отпущу, но она молчит, стянув руки по швам. Хотелось бы думать, что себе не доверяет. Всё не так, шокирую своими скотскими замашками. Почему?

Характер напряжения сексуальный. У меня все мускулы затвердели и подрагивают, якобы держу перед собой штангу, не приноровившись к весу.

Потому что в глазах её нет страха. Удивление. Боязливое любопытство, считываю, что опасается открыто проявлять, чего ей хочется. Кожа в мурашках вся. Из шёлка превращается в бархат. Запахом её накрывает тихим и ненавязчивым. На рецепторах осаживается натуральный её аромат.

Взламывает мою базу. Фонтан горячего песка, обжигает лёгкие. В горле першит, пока веду по молочным полушариям прямую линию к борту чашки лифчика.

С животным наслаждением смотрю, как губы Ромашки беззвучно раскрываются и сходятся.

Целовать их надо. Только вот, мне тогда остатки крыши снесёт.

В активе допустимо всего лишь кончиками пальцев на ней узоры удовольствия рисовать. Мои желания таким не удовлетворить.

Со всем терпением, что имеется и не имеется, опускаю ширму. Глазея, как сосок сжимается в твёрдую шишечку.

— Мак… Макар, — попытка меня остановить проваливается. Вася выставляет в защиту ладошки. Я перехватываю, отправляя по назначению себе на живот.

— Ч-ш-ш… я только посмотрю и потрогаю. Тебе тоже можно, если захочешь, — не без усилий беру ровную интонацию.

В моём распоряжении язык, пальцы и взгляды.

Плашмя накидываю язык на пугливо торчащую вершинку. Виляю кончиком и беру в доступном квадрате, больше, чем могу вынести. Вкусом шоколада с молоком одномоментно захлёбываюсь, прыснув дохера слюны. Смотрю в это время на яростные скачки синеватой жилки вдоль шеи. Вася цепляется за ремень, и не у меня одного землю под ногами тряхнуло.

Веду целенаправленно ладонь по впалому спуску живота, выглаживаю отогретую на теле Ромашки блузку. За пояс юбки проскальзываю легко, но непринуждённостью тут не пахнет. Ласкать сквозь фильтры одежды, не совсем в удовольствие, но без барьеров случится крах моей выдержки.

Трахаю визуально. В своей голове, переключая и убирая всё лишнее, между нами. Нет выбешивающих тряпок, и похоть чистая на двоих поделена поровну, а не я один отдуваюсь ломкой, болезненным стояком и гудящим вовсю яйцами.

Присасываюсь к груди, и шило вколачивается в пах. Ворочается, сука, штормит по всем граням возбуждения. Когда разрядом молнии прошивает без заземления. Сухая гроза поднимается внутри, и она самая опасная, несёт в себе немыслимую угрозу. Будто ебнувшийся фетишист, ловлю конкретный приход чего-то мощного, забравшись под резинку колготок и глухих трусов. Накрываю лобок, ощущая кончиками пальцев горячую сухость.

Вася отзеркаливает, задвинув ладошки под ремень, но в нерешительности остаётся скованной.

— Макар… не надо… вдруг…

— Не увидят, я осторожно, — подхватываю её опасения. Связки скрипят, как колёса на старой телеге.

Ромашка походу трезвеет, стараясь вытолкнуть из своей орбиты, куда я бесцеремонно вторгся. Рубильник в башке падает. Среагирую, если скажет, хватит. Молчит же? Молчит и не даёт ощутимых сигналов, что ей не нравится. Исследует свои ощущения. Они ей незнакомы, а мне страсть как охота девственной крови. Образно, конечно, таращит впечатлением невинности, вот и торчу безбожно в сладких ароматах, что похоть её кроет в первый раз.

Пру на неё быком, которому перед глазами машут красной тряпкой, а потом по рогам стучат, но аналогия не к злости привязана.

Сминаю зубами сосок, качая нежнятину языком. Зрение впаиваю в мелкую родинку над ареолой. Тёмно-коричневая. Обычная, но таковой не кажется. Как украшение сияет и слепит, будто это страза Сваровски, попавшая под луч ярчайших осветителей.

И больше нет аргументов, почему нельзя. Уверенно — можно.

Членом трахать нельзя.

Языком …трахать… в рот… Хотя бы.

Украдкой развожу нижние губы. Вскидываю голову и глубоким поцелуем сношу вялый протест с верхних. Совместно с этим до отёкшего и смазанного клитора добираюсь. Растираю аккуратно до входа и обратно к бугорку. Лизать хочу её там, чтобы мокрее чем сейчас стало. Чтобы рецепторы повело до дурнички чистым терпким вкусом.

Вася бьётся, зажатая мной и полкой. Просовываю согнутый локоть ей под затылок, вкладывая бушующее во мне зверство в поцелуй. Неискушённым его назвать крайне сложно, порнуха в полном своём расцвете заявлена в том, как я накидываюсь. Заглатываю едва различимые постанывания. Языком в полости рублю жёстко.

Длинными мазками раскатываю в промежности вязкий секрет. Вздутую ширинку подальше отстраняю, чтобы не слиться преждевременно.

Чувствую, как Ромашку несёт навстречу неизведанному оргазму. Мне до него тоже в ощущениях пару секунд, но максимум по альтернативам. Из нас двоих кончит кто-то одна. Не удержавшись, вставляю палец в дырочку, тут же сомкнувшей вокруг фаланги мокрые, пульсирующие стенки.

Пиздец!

Опаляет влажностью. Сжимает. Потрясно кончает, выкрутившись плавной волной. Течёт на пальцы вкусно. Сглатываю импульсивно и непроизвольно. По венам струями кипяток швыряет.

Прикрываю глаза и пытаюсь отдышаться. Сквозь ресницы подглядываю за взволнованной, смущённой, раскрасневшейся Ромашкой. Мысли еле ворочаются, оглушая боем курантов в распухшем члене. Ободрить её чем-то наподобие: мне ахрененно оттого, что её расплавило, но весь ресурс брошен метром ниже рта.

— Видишь, и маленьким членом, можно порадовать, — хмыкаю нечленораздельно. Порадовать не проблематично, но кто бы