Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

ответственность с правителя за ежедневные решения. Он нужен для строительства, для мира, для торговли. Если ты лишишься этого клинка, Власть станет хаотичной и опасной. Но знай, Элария, Меч Закона — хрупкий. Он может треснуть под ударом, если Власть не обеспечивает его исполнения.

Принц переводит взгляд на меня, опуская руки на подлокотники трона.

— И наконец, третий клинок, Элария Дарр. Самый незаметный, но самый важный. Это Меч Совести. Он не имеет веса. Его нельзя выковать, и он не требует заточки. Он — лишь отражение в зрачке короля, когда тот смотрит на себя в зеркало. Совесть — это весы, на которых взвешивается применение Власти и Закона. Именно он определяет, когда острый клинок Власти должен быть вложен в ножны, а когда серебряный Клинок Закона должен быть пересмотрен и заново выкован, потому что он стал несправедливым.

Принц медленно опускает взгляд на меня, и в его глазах появляется та самая, чуть снисходительная, но внимательная серьёзность, которая заставляет меня замереть.

— Король, у которого в руках только Власть, будет тираном. Король, опирающийся только на Закон, будет рабом порядка, не способным к Милосердию. Но король, который Совестью контролирует и Власть, и Закон, — он будет вечным. А твое дело, Элария, быть рядом, чтобы в самый критический момент твой господин мог ясно увидеть отражение этого третьего, незримого клинка.

Последние слова он произносит почти устало, будто выдохнул вместе с ними какую-то часть своей скрытой тяжести.

— Ты умеешь отвечать честно, Элария Дарр. Это редкость здесь. На этом твое испытание окончено. Можешь идти.

Я наконец поднимаюсь с колена, которое, если бы не сотни тренировок, давно бы одеревенело и отказалось слушаться. Движение выходит лёгким, почти без усилия, хотя, возможно, мне просто хочется поскорее избавиться от внимания принца и этого пристального взгляда, который всё ещё чувствую на себе кожей.

Сейчас страшнее всего развернуться, потому что я знаю, что у двери всё это время стоял отец, и мысль встретиться с его взглядом режет сильнее, чем цепь камня повинности. Я делаю шаг вперед и только тогда понимаю, что не могу уйти, не подняв ленту, потому что она всё ещё лежит на полу, в самом центре зала.

Я наклоняюсь и подхватываю её двумя пальцами, движение выходит простым и почти незаметным, но в ту же секунду зал будто замирает, словно кто-то невидимый сжимает воздух и не даёт ему двигаться. Чувствую на себе удивленные взгляды, потому что люди привыкли к другому образу, к тому, что эриды стоят ровно и движутся так, словно выточены из камня. Мы не склоняемся к полу, не тянемся за упавшим, не позволяем себе быть увиденными иначе, чем безупречной фигурой в строю, и именно поэтому это короткое движение ощущается почти как проступок, как что-то слишком человеческое и слишком заметное в этом зале.

Мне все равно.

Я выпрямляюсь, сжимаю ленту в ладони и делаю еще шаг в сторону выхода, позволяя взглядам скользить по мне сколько угодно. Пусть смотрят, потому что я сделала все так, как чувствовала, и больше не собираюсь оправдываться за собственное тело и за движения, которые принадлежат мне. Если за это придется платить, я приму цену позже, когда придет время, а сейчас важно только одно — выйти из этого зала.

Прохожу мимо отца, намеренно не глядя на него, и когда двери зала наконец остаются за спиной первым делом меня встречает наставница. Она стоит у стены, как всегда прямая и неподвижная, будто часть самого коридора. Её взгляд сразу цепляется за ленту в моей руке, затем медленно поднимается выше к распущенным волосам. В нём нет ни удивления, ни раздражения, только холодное молчание, в котором я читаю куда больше, чем в любых словах.

— Приведи себя в порядок, — говорит она ровно, но в этом тоне уже заключено обещание разговора, который состоится позже.

— Тебя всё равно не выберут, можешь даже не надеяться. — шепчет Далия, склоняясь ближе к моему уху. — И не слишком расстраивайся, когда увидишь, как принц уходит со мной. Кому-то ведь надо показать, как ведут себя настоящие эриды.

Она произносит это легко, почти лениво, с той самой уверенностью, за которой всегда прячется желание уколоть побольнее. Встречаюсь с ней взглядом и сразу отвожу глаза, потому что не хочу отвечать и не хочу давать ей ни секунды лишнего внимания.

Наставница делает шаг в сторону, словно боится, что моя небрежность может передаться прикосновением. Я отворачиваюсь и медленно собираю волосы, пальцы дрожат, но я заставляю себя затянуть хвост туже, чем обычно, до ощутимой боли, будто только так можно удержаться в этом теле во всей этой ситуации и не распасться на части.

Арисса уже скрылась за дверью тронного зала. Остальные притихли и напряжённо ждут своей очереди, но я почти не слышу их, потому что внутри всё забито одним вопросом, который не отпускает. Это был он. Принц и тот мужчина на рынке — один и тот же человек.

Чем дольше стою в коридоре, тем яснее понимаю, что не ошиблась. Всё внутри гудит от этого открытия, и теперь мне нужно понять, почему на рынке принц был резким и опасным. А сегодня сидел на троне спокойно, словно между этими двумя обликами нет ничего общего и от этого несоответствия становится тревожно. Если принц Дариан способен быть таким разным, значит, в нём есть что-то, что он держит под замком. И, возможно, именно поэтому ему нужна хладница, чтобы было кому удерживать этот внутренний жар, гасить то, что вырывается наружу, когда он остаётся без маски.

И тут возникает куда более страшный вопрос, от которого внутри холодеет: не по этой ли причине он лишился своей прежней хладницы? Если тот, дикий и неуправляемый, уже однажды вырвался наружу, значит, кто-то не сумел его удержать и заплатил за это слишком высокую цену.

Глава 6

Перед лицом короны

Нас выстроили в тронном зале всех вместе, в одну линию. На этот раз окна закрыли, чтобы ни одна лента с волос не слетела случайно, чтобы не было ни малейшей небрежности, которая может все испортить. Полуденное солнце с трудом пробивается сквозь тяжёлые шторы, свет лежит тускло. В этом мраке нет торжественности, словно принц выбирает не хладницу, а выносит приговор, и каждая из нас уже стоит перед короной не как избранница, а как возможная жертва.

Перед нами возвышается принц Дариан, спокойный и неподвижный, в тёмном придворном